Вожак, над которым уже был занесен смертоносный клюв, внезапно повернулся и сделал огромный скачок назад, к горлу птицы. "Вот он, извечный прием всех хищников!" - подумал я. Но, вероятно, в быстроте и точности движений рептилии и птицы превосходят млекопитающих, потому что диатрима в тот же миг отбила нападение, и ее клюв до самых глаз обагрился кровью. Раненое животное, отброшенное страшным ударом, упало навзничь, перевернулось на бок и сделало попытку подняться, но второй удар в затылок снова поверг его на песок. Фенакод забился на песке, брыкаясь и окрашивая песок кровью, а клюв чудовища стал методично подыматься и падать. Я отвернулся и, испытывая неприятную слабость в коленях, сбежал с дюны вниз. Я не шел, а плелся, увязая по щиколотку в песке, усталый и голодный, инстинктивно, как к дому, направляясь к машине. После насыщенных опасностями "будней" больше всего мне хотелось отдохнуть и успокоиться.
И, только когда вдали блеснули на солнце металлические поверхности машины, я сообразил, что теперь могу делать все, что мне заблагорассудится. Я мог позавтракать и умчаться в будущее или позавтракать и, не сходя с машины, продолжать наблюдения. Кстати, я вспомнил о грандиозной яичнице из яйца диатримы. До машины оставалось шагов двадцать, когда навстречу мне со скрипучим писком, путаясь в собственных ногах, бросились три птенца - зеленовато-синие, с белыми клювами, чуть ли не больше их самих.
Пока я с изумлением разглядывал этих юных чудовищ, одно из них успело слегка поранить меня клювом. Они были настоящими убийцами с первой же минуты рождения, как и их мамаша, и мне пришлось отбиваться ногами. Неподалеку, за кучей песка, валялись обломки толстой кремовой скорлупы с мелкими пятнышками, будто от раздавленных вишен. Продолбить такую скорлупу стоило, вероятно, немалых усилий, но достаточно было взглянуть на этих милых, бойких птенчиков, на их тяжелые клювы, чтобы проникнуться уверенностью в том, что будь даже скорлупа вдвое толще - она не задержала бы их ни на одну лишнюю минуту. Воспользовавшись тем, что внимание птенцов отвлекла какая-то несчастная ящерица - они мигом собрались вокруг нее и принялись за трапезу, - я обошел их и нагнулся над местом кладки в надежде все-таки найти хоть одно целое яйцо.
Яйцо я нашел, но, пока я извлекал его из песка, оно треснуло, скорлупа стала разваливаться у меня под пальцами, и наружу выглянул новый младенец. Не затрудняя себя попытками сбросить осколки скорлупы со спины, он ударом клюва рассек мне до кости мизинец, вскочил и, спотыкаясь и падая, помчался к своим пирующим братцам. Там, едва добежав, он тотчас же затеял с одним из них драку по всем правилам, а я, перевязав свой палец, стал собирать для коллекции обломки скорлупы.
Бойцы между тем дрались с возрастающим пылом. Они пригибали головы к песку, топорщили мокрые перья и ожесточенно наскакивали друг на друга, норовя выклевать глаза или ранить противника грязными кривыми когтями. В конце концов один из них - не знаю уже какой - ухватил клювом шею противника, точно в ножницы, и, понатужившись, повалил на землю.
Но тут на вершине холма появилась уродливая тень, это возвращалась моя диатрима с добычей. Драка сейчас же прекратилась, и птенцы, все четверо, еле удерживая громадные головы на тонких шеях, помчались ее встречать, а я поспешно вскарабкался на машину, вынул и раскрыл зонт и, заслонившись им, положил руку на рычаг.
Диатрима трудилась с похвальным упорством, то клювом, то мощной когтистой лапой волоча тушу фенакода к своей кладке. Кажется, она несколько удивилась нежданному появлению птенцов и остановилась, разглядывая их. А они, не обращая на нее никакого внимания, вовсю клевали свежее мясо. Тогда взлохмаченная и неряшливая мамаша снова потащила тушу к моей машине. Затаив дыхание я следил за ней из-за зонта.
Должно быть, она приняла машину с зонтом за что-то новое и даже усомнилась в том, что вокруг нее топчутся ее собственные дети. Диатрима рассталась с тушей и, подойдя к птенцам, еще раз глубокомысленно оглядела их. Может быть, она их пересчитывала. Я с треском закрыл зонт, сунул его в багажник и надавил на рычаг. Последнее, что я увидел в эоцене, был громадный, обращенный в мою сторону, изумленно разинутый клюв, заляпанный сохнущей кровью.
В ДЖУНГЛЯХ ОЛИГОЦЕНА
Машина времени подо мной дрогнула и накренилась. Раздался скрежет металла по камню, какая-то ветка хлестнула меня по лицу, и я зажмурился. Несколько квадратных листьев упало мне на колени.
Меня обдало влажным воздухом теплицы. Густые тяжелые запахи сырой земли, эфирные ароматы цветов и листьев с примесью терпкого кислого запаха растительной гнили насыщали красноватый сумрак. Ребристые стволы деревьев отливали карминными и красными тонами. Высоко над головой мелкой частой голубой мозаикой проглядывало небо.
Все видимое пространство между ветвистыми колоссами ликвидамбарами щетинилось серо-зелеными иглами перистых пальм с проступавшими кое-где гигантскими шарами веерных пальм. Какое-то движение рядом привлекло мое внимание: странный темный комок побежал по слежавшейся листве. Это оказался мохнатый, в форме полумесяца фиолетовый паук величиной в кулак. Паук убегал, угрожающе подняв перед собой две передние лапки. Откуда-то на него упала капля, он сжался и отпрыгнул на целый метр в ворох листвы, прикрытый сверху папоротником.
Джунгли! Я всегда мечтал вот о таких нетронутых, обласканных солнцем дебрях. "Так можно, пожалуй, просидеть вечность", - подумал я и поискал глазами паука, но он скрылся. Тогда я пожалел, что не поймал его. И опять я сидел целую минуту, глубоко и спокойно вдыхая напоенный лесными испарениями ароматный воздух, наслаждаясь и сумраком, и видом голубоватой глянцевой листвы. Я находился в олигоцене, в последней эпохе третичного периода, за тридцать с лишним миллионов лет до нашего времени.
"Рискнем!" - решил я и шагнул на мягкую подушку изумрудных мхов.
В воздухе стоял приторно сладкий запах цветов. Мох на стволе ближайшего дерева был влажен, на мои руки и лицо падали капли, будто из неплотно закрытого крана. В сырой духоте мое лицо скоро сделалось влажным.