Шаповаленко стоял перед майором, покручивая усы. После ночного похода он был в грязи до пояса.
Во главе с Доватором подходили группы командиров. В их числе были майор Осипов, Карпенков, дед Рыгор и низкорослый, плечистый, в морской фуражке командир партизанского отряда.
- Ты, дядя Филипп, поговорил бы с немцем-то, - предложил Буслов, подавая Филиппу Афанасьевичу записную книжку майора.
- А пишов вин к чертям! Зараз прикрыл бы я его фотографию конским потником! - Шаповаленко отвернулся и с досадой сплюнул. Он стоял, широко расставив ноги, кубанку лихо сбил на затылок и небрежно, по казачьей привычке, играл кисточкой темляка.
- Косподин Товатор! - Круфт подобострастно приложил руку к груди и склонил голову. - Я офицер, я фаш пленник. Я майор...
- Добро, шо ты, майор, не попався мне, когда я на коне верхом сидел. Зараз було бы два майора.
Буслов заметил подходившего Доватора, пошел навстречу и что-то сказал ему. Лев Михайлович кивнул головой и устало улыбнулся. Его одежда, как и у других, почернела от болотной грязи.
Гитлеровский майор смотрел на живописную группу русских офицеров и партизан широко раскрытыми глазами. Впереди с кавалерийской развалочкой шел Антон Петрович. Полевые ремни, глубоко врезавшиеся в плечи, колечки шпор, голубые кантики синих брюк, сапоги - все было забрызгано, грязно, и только его знаменитая шашка поблескивала золотом. Берлинский юрист молча, растерянно смотрел на рослые фигуры Карпенкова, Буслова, Гордиенкова, на седую голову деда Рыгора, на красавца партизана с морским крабом на фуражке. Во всех этих людях было какое-то мужественное величие. По лицу фашиста пробежала тень обреченности.
Доватор, бегло взглянув на Круфта и повернувшись к Шаповаленко, спросил:
- Не нашли? - Он узнал от Павлюка, что сержант Торба, прикрывая своих товарищей, остался у сарая. Лев Михайлович нахмурился и приказал разыскать труп Захара и похоронить.
- Нема, товарищ полковник, - ответил Шаповаленко и протянул Доватору бумажку. - Вот фашисты, товарищ полковник, вашу голову покупают за сто тысяч. Зараз предложите цьому офицерику: мабудь, его голову тоже кто возьмет...
- Сто тысяч марок! - усмехаясь, воскликнул Доватор. - Какая дешевка!
- Косподин Товатор, - обращаясь к Шаповаленко, лепетал майор, - я хочу говорить. Мой упеждений...
Лев Михайлович перелистал записную книжку, с внезапной строгостью проговорил:
- Ваши убеждения мне известны, майор. Извольте дать показания в штабе, только правильно отвечайте, а я с вами поговорю отдельно.
- Ви Товатор? Или... - Круфт нерешительно показал пальцем в сторону Шаповаленко.
- Мы все Доваторы! - Лев Михайлович широким жестом руки показал на присутствующих.
В воздухе гудели моторы транспортных самолетов. Их прилетело пять. Над поляной белыми пышными тюльпанами раскрывались парашюты и плавно опускались к земле. Через полчаса седоватый майор в форме войск НКВД, выпутавшись из парашютных строп, представился Доватору. Потом он шагнул вперед, обнял Льва Михайловича и поцеловал в обе щеки.
- Вашей помощи, товарищ полковник, мы никогда не забудем! - сказал майор.
Груз был распакован, распределен. Партизаны и десантники с новенькими автоматами цепочками втягивались в лесную тропу, уходя на запад. Кавалеристы застегивали подпруги, осматривали вьюки, из рук подкармливали коней перезревшей травой.
Прощание было сердечное и короткое. Лев Михайлович сказал:
- Передайте, товарищи, привет белорусскому народу, а мы отвезем привет от него Родине. Мы вернемся!
В последнюю минуту Доватор отвел в сторону деда Рыгора.
- Отец... - Лев Михайлович смотрел деду в глаза. Седые брови старика дрогнули.
- Не надо, сынок, не говори: я все знаю. Командир отряда сказал мне: фашисты забили Оксану... Сегодня ночью пойдем тело брать. Молчи. Слова пустое, а хороши дела. Трудно, всех потерял. Да вот вчера в болоте - ой как трудно было, а зато наверняка вышло! Так вот и будем доживать свой век наверняка. Я ведь не один живу на свете!
Простившись с дедом, Доватор направился к штабу. Там с приказом в руках ожидал его Карпенков. Полки уже были готовы к движению. Доватор взял из рук Карпенкова вдвое сложенный лист и, не читая, разорвал его.
Почему - Карпенков понять не мог.
- Порядок движения остается прежний. Идем старым маршрутом. - Голос Доватора слегка дрожал, под нависшими бровями ярко поблескивали глаза.
- Старым маршрутом? Через болото? - Карпенков не верил своим ушам.
- Да, - подтвердил Доватор. Ему подвели коня. Лев Михайлович ласково погладил его от морды до перевитой мускулами груди, счистил комочки присохшей грязи, с медлительным спокойствием поймал ногой перевернувшееся стремя и, уже сидя на коне, деловито и просто добавил: - Немцы сейчас усиленно передвигают части - будут стараться прижать нас, да еще покрепче, чем прежде. Обман они обнаружили наверняка, а мы еще раз обманем их. Если вчера прошли через это адское место, значит, пройдем и сегодня. Будем торопиться, чтоб наверняка быть завтра на Большой земле. В жизни, Андрюша, все надо делать наверняка! Шагом марш!
Карпенков понял. Он вскинул на Доватора повеселевшие глаза.
- А ведь верно: ни одному черту не придет в голову искать нас на этом пути.
Лев Михайлович только крякнул, надвинул на лоб кубанку, разобрал поводья и без суеты и лишних слов поехал вперед.
Если бы вчера сказали Карпенкову, что завтра ему снова придется плыть по тому же самому вонючему, страшному болоту, то он не поверил бы, а сегодня он смотрел на это, как на рядовой факт в истории всего беспримерного похода.
ГЛАВА 22
На совещании в штабе генерала Штрумфа за столом сидели офицеры всех рангов.
Жирный подбородок генерала Кляйнмана упирался в воротник френча, а его зоркие глазки колюче блестели под пенсне, задерживались на полковнике Густаве Штрумфе и нагловато улыбались: его радовала смертельная бледность полковника.
Густав сидел, выпрямив спину, и, держа руки под столом, машинально рвал кожаные перчатки. Ему казалось, что он присутствует не на совещании под председательством родного отца, а на тайном судилище инквизиторов. Все были корректны, вежливы, но сухи и холодны. Генерал не обвинял, но и не оправдывал сына. Он обстоятельно анализировал обстановку. Все присутствующие понимали, что несколько дивизий, предназначенных для наступательных операций, вынуждены были совершать нелепые марши и гоняться за Доватором по лесам Смоленщины. Они несли потери, тратили боеприпасы, жгли горючее, окружали и блокировали лес, вели окопные работы - и все напрасно. Бомбардировщики целую ночь сбрасывали фугасы на костры, около которых никого не было, пехота "атаковала" лес - и к утру нашла в болоте несколько дохлых лошадей... А ведь казалось, все было рассчитано до мелочей: в какие часы и даже минуты должно было покончить с конницей, - и все пошло прахом! Доватор наутро очутился на сорок пять километров юго-западнее места окружения, истребил батальон Круфта, соединился с авиадесантом, получил боеприпасы и ушел в неизвестном направлении. Теперь надо было вновь перегруппировывать потрепанные дивизии, заводить всю машину сначала.
Генерал Штрумф постарался обрисовать положение таким образом, что никто не мог сказать, будто в неудачах виноват его сын. Все провалы были отнесены за счет русского леса и маневренности казачьего соединения. Густав понимал, что отец выгораживал сам себя.
На совещании было решено резервами армейской группы "Гамбург" блокировать все выходы из демидовских лесов. Танковая и пехотная дивизии под командованием генерала Эллерта должны уничтожить конницу в момент ее окружения где бы то ни было. А в том, что она будет окружена, никто не сомневался. Для проведения этой операции было выделено три армейских корпуса. Им же было вменено в обязанность очистить от партизан леса Смоленщины.
В Боярщину, где стояли тылы дивизии, которой полковник Штрумф командовал до появления Доватора, и где находилась его личная штаб-квартира, он приехал под вечер.