Глава XVIII
Если и есть хоть одно существо, которому радостно видеть очаровательного Сан-А, так это Фелиция, моя славная мама.
– Мой мальчик! – ликует она. – Я уже начала волноваться.
– Что за мысли, мама, ну почему?
– Не знаю, просто так...
– У тебя есть какие-нибудь новости?
Она вновь становится серьезной.
– Я не осмеливаюсь, – говорит она.
– Что не осмеливаешься?
– Рассказать тебе о результатах моих поисков.
Такой маму я еще никогда не видел. Если и она начнет напускать на себя вид сотрудника Второго отдела, то пиши пропало. Обычно она очень непосредственна.
– Почему?
– Потому что боюсь ошибиться, Антуан.
Это значит, что она что-то раскопала.
– Все же расскажи. Все, что ты ни скажешь, против тебя не обернется. Мы с тобой не в Штатах.
– Ну так вот. Когда ты уехал, я стала размышлять. И мне пришло в голову, что наша гостиница расположена по дороге в церковь и что история с машиной произошла до мессы.
– Не улавливаю связи.
– Я пошла поговорить с мальчиками из церковного хора.
Я щелкаю пальцами и восторженно целую ее.
– Гениально. Теперь я знаю, кому я обязан исключительным даром, который обеспечил мне такую известность!
– Будь поскромнее, Антуан, – советует она мне нежно, стараясь не рассмеяться. – Ну вот, я поговорила с двумя мальчиками из хора, и один из них сказал, что он видел какого-то человека, закрывавшего дверцу твоей машины.
– Так это же чудесно! Кто?
– Жано!
– Какой Жано? Кто такой Жано?
– Посудомойщик в нашей гостинице.
Она хватает меня за предплечье и сжимает его.
– Я боюсь, не соврал ли он. Можно ли верить показаниям мальчишки? Это же так серьезно, понимаешь?
– Не беспокойся, мама, у меня есть опыт.
И правда, ребята, я знаю по меньшей мере тысячу двести дам, которые вам это подтвердят.
Маму все равно одолевает беспокойство. Она так добра, что переживает за этого вышепоименованного Жано.
– А потом, – вновь говорит она, – Жано, может, просто посмотрел твою машину, не сделав ничего дурного.
– Ну, конечно, не переживай, я сумею его проинтервьюировать мягко.
Я запечатлеваю новый успокоительный поцелуй на лбу моей доброй старушки. Затем отправляюсь на кухню. Хозяин весь в работе. Он готовит для разнообразия телятину в сметане, с приправой из парижских грибов, выращенных в Фуйи-ле-Трюф. Его подручный, он же скверный повар, посудомойщик, истопник и козел отпущения, находится рядом с ним и проворно размешивает соус бешамель.
Я смотрю ему прямо в глаза и констатирую, что они бегают, словно мышь в западне.
«Так-так», – говорю я себе, ибо я хорошо владею этим способом общения.
Хозяин силится продемонстрировать хорошее настроение, хотя далек от того, чтобы его испытывать.
– Вам что-нибудь нужно, господин комиссар?
– Да, я хотел вас попросить одолжить мне минут на десять Жано. Мне надо погрузить тяжелую вещь и нужна помощь.
Хозяин «Сторожевой башни» сдерживает гримасу неудовольствия.
– Это срочно?
– Срочно, – отвечаю я.
– Ладно, – говорит поджариватель коровьих сыновей, – оставь, Жано, свой соус и поторопись!
Я ухожу с Жано, следующим за мной по пятам. Ему явно не по себе. Я чувствую, что искусное расследование, проведенное моей мамой, не замедлит принести свои плоды.
– Куда мы идем? – квакает Жано (он бы охотнее каркнул, но у него не получается "р")
Жано – крепкий парень лет двадцати трех с узким, как лента пишущей машинки, лбом, потухшими глазами и большим слюнявым ртом. Думаю, что ему всю жизнь придется быть посудомойщиком, причем отнюдь не в команде капитана Кусто, – это я вам говорю!
– Ко мне в комнату, – кратко отвечаю я.
Мы поднимаемся. Когда мы входим, он машинально ищет глазами чемодан или другую тяжелую вещь, которая подтвердила бы предлог, под которым я реквизировал его у хозяина. Но ничего похожего не находит.
Я закрываю дверь на ключ, вынимаю его и начинаю им поигрывать, что заставляет побледнеть бедного парня. Используя ключ как ствол револьвера, я прижимаю его к широкой груди мойщика посуды. Он отступает. Я его безжалостно подталкиваю к вольтеровскому креслу и вынуждаю сесть
– Тебе сколько лет, мой маленький Жано? – сладким голосом спрашиваю я его.
– Двадцать четыре, – невнятно бормочет он.
– Следовательно, ты совершеннолетний и у тебя есть все прививки. Такая проделка, которую ты совершил сегодня утром, обойдется тебе лет в пять тюрьмы, это в том случае, если ты еще не сидел.
Его слюна превращается в гипс. Он не в состоянии ее проглотить, и она остается у него прилипшей к небу.
– Но я...
– Ты?
Он растерян, и его нижняя челюсть начинает слегка дрожать
– Давай-давай, ты собирался что-то сказать...
– Нет, я...
Мне его жаль Жано не кретин, но его интеллект развит меньше, чем его бицепсы.
– Ту штуковину, которую ты сегодня утром сунул под сиденье моей тачки, кто тебе ее дал?
В его голове, должно быть, одновременно звонят базельские и арагонские колокола. Взгляд несчастного неподвижен, и сопля школьника выползает из его бледного носа.
– Ты не хочешь говорить здесь? Ты предпочитаешь, чтобы мы отправились поговорить об этом в комиссариат? Ладно, как хочешь.
Он делает растерянный жест
– Я... Это... это была шутка, господин комиссар.
– Уф! Выложил!
От него нетрудно будет добиться признания.
– У тебя очень разрушительные шутки, Жано.
– Я хотел... это из-за газет... Когда я узнал, что господин Берюрье... Это чтобы поиграть в того сумасшедшего, понимаете?
Вот она где опасность прессы! Она распространяет определенные мнения, создает различные мифы и героев отделов происшествий, и слабые головой люди, подобные этому поваренку, попадаются на удочку. Им хочется убедить себя, что они тоже не робкого десятка, и они бросаются на поиски приключений.
– А, так ты хотел поиграть в сумасшедшего, приятель?
– Я не знал, что дело так обернется. Это была всего-навсего учебная граната, которую я прихватил из армии. Я думал только попугать вашего друга.
Я пристально смотрю на бедолагу, вертя ключ на указательном пальце.