Глава VIII
Ресторан, который Берю назвал «Большой Педок», на самом деле называется «Королева Педок». Надеюсь, вы сообразили, что к чему, и внесли в свои суждения соответствующую поправку. Я прекрасно осведомлен о вашем уме, вашей эрудиции и вашей находчивости, чтобы в них сомневаться более полутораста лет! Это изысканная харчевня. В тринадцать часов по французскому времени я занимаю здесь место, а в тринадцать двадцать ко мне присоединяется ликующий Тучный, в голубом галстуке в красный горошек и в шляпе, скрепленной вверху булавками.
– Ты похож на Людовика XI, – говорю я, – Только упитанней.
– Почему ты так считаешь?
– Из-за твоей шляпы с булавками. Ты мог бы купить другую. Ты бесчестишь сейчас полицию.
– Полицию, – отвечает он, – с... я хотел на нее.
И он садится напротив меня.
– Ты не только на полицию с..., но ты мог нас... и на свои подтяжки, грязный мусорщик.
Он вскакивает, ощупывает задницу и обнаруживает на ней подтяжки.
– Так вот почему прохожие оглядывались на меня все время!
– Именно поэтому, – говорю я и протягиваю ему меню. – У тебя есть новости и, наверное, стоящие?
– Да, месье.
– И чего ты ждешь, чтобы предложить мне хороший товар?
– Жду, пока ты закомпостируешь22 мое меню.
И, обращаясь к неподвижному официанту, который ждет наших распоряжений, он командует:
– Принесите мне колбаску на шампуре, сосиску...
Он умолкает и обеспокоено спрашивает вполголоса:
– А они не припахивают, ваши сосиски?
– Господин шутит! – возмущается официант,
– Жаль, – вздыхает Берю. – Сосиски – это все равно что дичь, они должны припахивать. Я все же попробую! Затем вы подадите мне тушеную говядину, грибы с чесноком (и чтоб побольше чеснока), сыр и слегка поджаренный омлет.
Я заказываю более человеческое меню, и разносчик съедобных блюд удаляется.
– Слушай, приятель, – атакует меня Мамонт, – это божье благословение, что я заснул у мадам Монфеаль и подслушал ее телефонный разговор. Представь, что после ухода из магазина Беколомб отправился в церковь.
– Ax вот как?
– Я думал, что он пошел помолиться, но на самом деле он встречался со вдовой.
– Не может быть!
– Честное слово! И в таком темном уголочке, что ты смог бы там проявлять пленку. Там не было ни души. Ни души! Кроме меня, естественно! Какое-то время они говорили шепотом, потом брызнули в разные стороны. Согласно твоим распоряжениям, я продолжил слежку за малым. Он отправился в ресторан с фиксированным меню, в котором в этот самый момент, когда мы с тобой говорим, потчует себя жалкой порцией скверно приготовленного блюда,
Я хлопаю его по плечу:
– Хорошую работу проделал, Толстый!
Он подмигивает мне:
– Раз ты мною доволен, может, отдашь мне фотографию?
Я достаю снимок из бумажника и протягиваю ему. Он смотрит на него и смеется, собираясь разорвать его, но неожиданно передумывает.
– Прежде чем его уничтожить, покажу-ка я его Пино, – говорит он, засовывая снимок в свой карман, напоминающий скорее мусорную корзину.
День продолжается, не принося ничего нового. Никаких новостей от Ляплюма. Ничего нового о садовнике. Я наношу визит в особняк покойного графа, но оба ископаемых раба не могут мне сказать ничего такого, чего бы я уже не знал. У меня складывается впечатление, что эти два дела раскрыть будет очень трудно.
– Что будем делать? – беспокоится Берюрье к концу дня.
– Вернемся в Сен-Тюрлюрю, – решаю я. – Нужно дать делу отстояться.
Когда мы занимаем места в моем авто, мое внимание привлекает предвыборное панно. Недавно отпечатанная желтая афиша гласит: "Сегодня вечером в 20 ч 30 мин Ахилл Ляндоффе23 , независимый кандидат, проводит большое публичное и дискуссионное собрание. Не взирая на кровавого безумца, который безжалостно убивает тех, кто предстает перед суверенным народом!"
– Ты не едешь? – удивленно спрашивает Тучный.
Я указываю ему на афишу. Он читает по слогам и бормочет:
– Вот кому повезет, говорю тебе. Если ему удастся выкарабкаться из этого дерьма, он точно выиграет выборы!
– Послушай, Толстячок, а не пойти ли и нам на это собрание?
Берю морщит нос.
– Ты что, спятил? Лично я терпеть не могу политики!
– В данном случае она, кажется, играет главную роль в нашей мрачной истории. Как раз на следующий день после подобных собраний все кандидаты погибали.
– Что касается меня, мне бояться нечего. Похоже, что вокруг меня сколько угодно ангелов-хранителей.
– Я это хорошо знаю... Но все-таки я поприсутствую на этом собрании.
Берю колеблется.
– Я обещал унтер-офицеру Морбле выиграть у него партию в белот, – вздыхает он.
Я размышляю.
– В конце концов, ты мне не очень нужен, можешь вернуться. Попросим коллег найти тебе машину.
Толстяк расцветает от радости. Морбле для него – родственная душа. Рядом с ним он себя чувствует королем! Это как бы любовь с первого взгляда. В нашем бренном и хрупком существовании возникают порой немотивированные симпатии. Они не подлежат обсуждению!
Мы возвращаемся в комиссариат. Нам удается раздобыть старый автомобиль марки «пежо-403», за руль которого и усаживается Берю. Что его особенно восхищает, так это то, что модель снабжена экспериментальным ремнем безопасности из экстрагибкой стали, а салон обит кожей.
– У меня такое впечатление, будто я сажусь в самолет, – говорит он, прилаживая ремень вокруг своего брюха. – Ты думаешь, это надежно?
– Похоже.
Я прошу его, чтобы он успокоил Фелицию и заглянул к садовнику – посмотреть, не объявился ли вдруг... Он обещает, пытается тронуться с четвертой скорости, но это у него не получается. Тогда он включает первую и исчезает.
В двадцать двадцать зал дискуссионных собраний Белькомба архиполон. Белькомбежцы явились толпой не столько для того, чтобы оценить красноречие и программу кандидата, сколько для того, чтобы посмотреть, убьют ли его. Это зрелище, которое нельзя пропустить. Представьте себе, на следующий день объявят, что кандидата убили из автоматической винтовки в то время, когда он излагал свои политические убеждения. Они бы очень сожалели, если бы прозевали подобное.