Не буду описывать подробно того, что происходило в течение последующего месяца. Коротко говоря, граф впервые в жизни оказался в положении отвергнутого влюбленного. Он забросил все дела, не обращал больше внимания на прежних любовниц, не появлялся неделями среди Серых Масок, не ходил в Совет Голубой Крови и день за днем околачивался у подъездов загородной виллы Пита, где ему отказывали и иногда даже очень грубо. Мало того, он уподобился самым заурядным влюбленным идиотам и совершал массу пошлых поступков: посылал букеты с надушенными записками, вздыхал, устраивал серенады под окнами Валентины. Все было напрасно. Она не любила его и доказывала это ему при каждом удобном случае с каким-то капитаном дальнего плавания, своим другом детства. Тогда, выйдя из терпения и отчаявшись, граф решился на последнее средство.
- Удивляюсь, почему он не решился на него раньше. Простите, доктор, слушаю вас.
- Почему не решился раньше? Гм… Право, не знаю. Конечно, это было бы много проще, не сомневаюсь. Может быть, он не хотел впутывать в сердечные дела свои сверхъестественные способности, или это представлялось ему несовместимым с его естественными способностями. А может быть, он просто не догадался сделать это раньше. Ну так вот. Как-то июльской ночью граф прокрался к особняку Пита, усыпил наружную охрану и по водостоку вскарабкался на третий этаж, где размещалась спальня, уборная, гардероб и другие комнаты Валентины. Окна спальни были изрядно удалены от водостока, но граф, человек очень сильный и ловкий, и к тому же распаленный любовью и нетерпением, кошкой пробежал по узкому карнизу, уцепился за мраморный наличник и заглянул внутрь. Бедный граф!
Лобс взял очередную сигарету, заглянул рассеянно в портсигар и продолжал:
- Спальня была ярко освещена. Прекрасная наследница Пита возлежала в высшей степени неглиже на огромной квадратной кровати черного дерева и читала. Ночь была душной, смятое одеяло валялось на полу. Я хочу, чтобы вы хорошо представляли себе все, что произошло. При виде возлюбленной, едва прикрытой незначительными обрезками кружевного крэйлона, граф окончательно потерял голову. Он распахнул окно, прыгнул в комнату и молча ринулся к кровати. Нет никакою сомнения, что ошеломленная Валентина не могла бы оказать серьезного сопротивления даже и без применения Шуа дю-Гюрзелем своих сверхъестественных способностей. Именно “не могла бы”. Помешал пустяк, досадная случайность. Граф запутался в брошенном одеяле и с размаху упал головой вперед. Правда, он сейчас же снова оказался на ногах и затем, через мгновение, на кровати, но было уже поздно. Этой маленькой заминки оказалось достаточно, чтобы все изменилось. Валентина очнулась от оцепенения, завизжала и стремглав пустилась к двери. Секунда - и граф уперся глазами в ее роскошную, покрытую бархатным загаром голую спину, на которой от страха выступила испарина. Под его взглядом она запнулась и остановилась - остановилась возле самой двери. У нее подогнулись колени, она задрожала и припала лицом к платиновому зеркалу, вделанному в дверь. Да, в дверь было вделано овальное зеркало из платины, наподобие венецианского. Миллионеры немыслимы без таких штучек. Граф подбежал к Валентине…
Доктор Лобс обжег губы, сморщился, внимательно осмотрел окурок и бросил его.
- Граф уже готов был схватить вожделенную красавицу, но тут где-то в доме послышались встревоженные голоса и топот ног. Валентина снова взвизгнула, рванула дверь и захлопнула ее перед самым носом распаленного графа. И граф оказался лицом к лицу со своим отражением в зеркале. Гипнотизер и его отражение взглянули друг другу в глаза. Гипнотизер прочел в собственном взгляде свой приговор.
- Приговор?
- Настоящий приговор. Вы понимаете, в каком состоянии был граф, на что была устремлена его невероятная воля. Взгляд его был полон желания, мольбы, властною и нежного повеления, призыва к покорности и любви. Мэтр Горри как-то говорил мне, что ни один человек на свете, ни мужчина, ни женщина, не способен противостоять воле Шуа дю-Гюрзеля. Он оказался прав. Воле Шуа дю-Гюрзеля не смог противостоять даже сам Шуа дю-Гюрзель. Когда домочадцы во главе с разъяренным Питом ворвались в спальню, граф стоял у трюмо и смеялся счастливым смехом, гладя себя ладонями по щекам. Обернувшись к изумленным преследователям, он со свойственной ему грацией послал им воздушный поцелуй, выскочил в окно и был таков. Вот, собственно, и все. ГрафДенкер без памяти влюбился сам в себя. Конечно, был небольшой скандал и все такое, Пит угрожал судом, но дело замяли. После той ночи граф не прикасается ни к одной женщине. Он объявил своей жене, что считает себя свободным от супружеских обязанностей, целыми днями сидит перед зеркалом, гладит и ласкает себя, не дает на себя сесть и пушинке, готов целовать следы собственных ног. Но он не стал затворником и не страдает от неудовлетворенной страсти, как тот мифический идиот. К его счастью, после Нарцисса жил еще пастух Онан. Граф живет сам с собой, выводит себя в свет, он кокетничает с дамами, вызывая, вероятно, у себя приятную возбуждающую ревность к самому себе… Фантастично, не правда ли? Но это так. И почти никто не знает об этом странном помешательстве… если это можно назвать помешательством. Жена и любовницы считают, что он либо стал гомосексуалистом, либо обратился к несовершеннолетним, и ждут, что он в конце концов перебесится и вернется к ним. Но он не вернется.
Доктор Лобс взял последнюю сигарету и встал. Я тоже поднялся.
- Любопытно только, - задумчиво сказал он, - как это можно объяснить с научной точки зрения? Может быть, все дело в том, что зеркало было металлическое. Мы еще очень мало знаем о гипнозе. Чертовски мало Вернемся в зал?
Мне почему-то не хотелось еще раз видеть Шуа дю-Гюрзеля, и я отправился домой.
А.Стругацкий
ВЕНЕРА. АРХАИЗМЫ
Юра стоял рядом с Жилиным, глядел на Памятник Первым, и ему казалось, что он прокрался в фильм о завоевании Венеры. Ему даже было немного не по себе, словно он был самозванцем и не имел никакого права находиться вблизи людей, которые первыми здесь высадились, перед грубо обтесанной базальтовой глыбой, на которой застыли обломки легендарного танка, погибшего в атомном взрыве, под низким небом, по которому неслись вечные багровые тучи. Такое чувство испытывает, наверное, мальчишка, наткнувшийся где-нибудь в роще под Брянском на забытую ржавую пушку, вросшую лафетом в землю. Сразу же начинает работать воображение, и перед глазами мелькают в бутафорском дыму мужественные профили из кинофильмов.
Они стояли так посередине широкой квадратной площади довольно долго, глядя на надпись, вырубленную в базальте. По площади мела стремительная, легкая, как дым, поземка, красные отсветы лежали на низких куполах зданий, слабо, но настойчиво отдавалась в ногах далекая дрожь Голконды.
Первым зашевелился генеральный инспектор. Он поднял руку, стряхнул с плеча черно-серый пепел и на негнущихся ногах направился к ракетомобилю. У ракетомобиля он остановился, откинул дверцу, но не полез в кабину, а обернулся и удивленно-обиженно позвал:
- Ну что же ты… э-э… Иван?
Жилин торопливо сжал Юрину руку выше локтя, кивнул ему за прозрачной стенкой шлема и побежал к Юрковскому. Юрковский сухо сообщил:
- Алексей… э-э… Мы поехали.
- Поезжайте, - сказал Быков. - Жилин!
- Слушаю вас, Алексей Петрович.
- Помните… - Тут Быков повернул голову, и Юра увидел на его лице безрадостную усмешку. - Помните, что вы сопровождаете генерального инспектора.
- Я бы попросил, Алексей, - сказал Юрковский.
Он кашлянул и головой вперед полез в ракетомобиль. Жилин влез вслед за ним и захлопнул дверцу. Из-под машины взлетело облачко черной пыли. Блеснул язык голубого пламени. Узкий, остроносый, как торпеда, ракетомобиль подпрыгнул, развернул короткие чешуйчатые крылья, ринулся через багровое небо к куполам на другом конце площади и исчез. Аи да Жилин!