За столом Люси почти всё время молчала и лишь изредка напоминала Джонни, что надо есть, да просила Луиса что-нибудь ей передать. Когда Роберт вдруг решил, что он больше не хочет, Люси стала насильно кормить его, продолжая есть сама и следить, чтобы Джонни не забывал о еде. Доев, она сунула Роберту в рот последний кусочек с его тарелки и принялась убирать со стола. Луис молча вышел из-за стола и включил телевизор. Джонни начал играть своей едой, Люси резко прикрикнула на него, Джонни захныкал и съел немножко, а Люси велела ему замолчать и есть. У Луиса возникло желание сказать Люси, чтобы она не орала, черт подери, и треснуть ей по башке. Казалось, она только и знает, что орать по любому поводу. Особенно в выходные. Он тупо смотрел на экран, раздумывая, не поехать ли завтра покататься (может быть, в одиночестве), и надеясь, что ближайшие несколько часов промелькнут незаметно. Люси наконец запихнула Джонни в рот последнюю полную ложку еды и принялась мыть посуду, время от времени покидая кухню, чтобы приказать детям не шуметь (Луис ёрзал в кресле), потом, вымыв посуду, уложила детей спать, села в гостиной и стала молча смотреть телевизор. Луис изредка поворачивался к ней и отпускал замечание насчет передачи, надеясь задобрить Люси перед тем, как они лягут в постель, но Люси только хмыкала, прикидывая, сколько времени осталось до того момента, когда ей придется лечь с ним в постель, где всё начнется сызнова, как в каждый выходной (а нередко и в будни), и при одной мысли об этом у нее напрягались мускулы, а тело покрывалось холодным потом. Люси просто хмыкала, и потому Луис решил, черт возьми, оставить ее в покое. Скоро они лягут, и, может быть, сегодня ночью все будет по-другому.
Очередь
Люди получили пособие, и у входа в винный магазин напротив жилого комплекса выстроились длинные очереди. Хозяин, как и в каждый субботний вечер, взял себе в помощники двоих сыновей и брата. Магазин находился в середине улицы, и хвост каждой из двух очередей скрывался из виду за углом, а коп, дежуривший на этом участке, стоял неподалеку от входа, чтобы люди, с трудом протискивающиеся в магазин, не вздумали затеять драку. Однако даже в присутствии копа было много ругани и толкотни. Продавцы трудились не покладая рук и быстро заворачивали бутылки в бумагу, но хвосты очередей по-прежнему скрывались из виду за обоими углами. Стоявшие в хвосте время от времени отлучались и заглядывали вперед, гадая, долго ли им еще ждать, потом они, наконец, поворачивали за угол, приближались к освещенной витрине и тогда могли хоть посмотреть на выставленные там бутылки – цель была уже близка, и потому казалось, будто время уже не тянется так медленно. Кто-то попытался пройти без очереди, но кто-то другой вытолкал его из дверей, и начались препирательства, а все закричали, чтобы они освободили проход и дали людям войти, вышел хозяин и, неистово закричав, велел всем замолчать (когда хозяин покинул прилавок, люди в магазине занервничали, боясь, как бы какое-нибудь непредвиденное происшествие не помешало им купить свою выпивку после того, как они столько часов простояли в очереди), и наконец подошел коп, выволок обоих на улицу и велел им проваливать. Они умоляли разрешить им купить выпивку или хотя бы опять встать в очередь (предлагая копу деньги), но коп отказал (не желая срывать выгодную сделку, которую он заключил с хозяином), и в конце концов они, незаметно вернувшись и сунув знакомым деньги на бутылку, побрели прочь. Еще не обслужив всех покупателей, продавцы уже взмокли от пота и валились с ног от усталости, но вскоре в магазин вошла последняя группа покупателей. Уже начались многочисленные вечеринки, и когда последние покупатели взяли свои бутылки и в веселом расположении духа направились домой, звон колоколов ближайшей церкви возвестил о том, что наступила полночь.
Эйбрахам вошел в бар «У Мэла», на минуту остановился у двери и, не вынимая рук из карманов пальто, принялся изучать обстановку – невозмутимый жеребец, чувак, и это знал каждый пижон в заведении. Он помахал рукой приятелям, повесил шляпу и пальто на вешалку, подошел к стойке, заказал скотч и небрежно бросил на стойку купюру. Прислонившись боком к стойке, он продолжал изучать обстановку. Народу в баре было не очень много, а мулатка еще не появилась. Он прошел в глубину зала, сел за столик, заказал чудесное мясо на ребрышках, которое так классно готовили «У Мэла», и начисто обсосал каждое ребрышко, потом откинулся на спинку стула и закурил, высасывая остатки мяса, застрявшие между зубами. Чувак, он чувствовал себя великолепно! Он расплатился, направился к стойке, увидел ту клёвую мулатку и подошел к одному знакомому пижону, который стоял рядом с ней. Похлопал пижона по спине, подозвал буфетчика: плесни-ка моему корешу стаканчик, – заказал еще одну порцию скотча и небрежно бросил на стойку двадцатку. Чувак, да эта телка уже глаза таращит! Он умел владеть собой. Ага, старина Эйб был невозмутимым жеребцом. Оставив сдачу на стойке, он допил, заказал еще порцию и велел буфетчику налить стаканчик барышне. Он улыбнулся ей, а когда они получили свою выпивку, незаметно придвинулся к ней поближе и сообщил, что его зовут Эйб. Простой честный старина Эйб, ха-ха-ха! А я Люси. Он пригласил ее танцевать и повел на танцплощадку, подмигнув пижонам, стоявшим у стойки. Черт подери, берите пример со старины Эйба, и всё будет тип-топ. Они потанцевали, и он сказал ей, что она танцует просто классно, только еще, наверно, не освоилась с этим заведением, сам-то он тут бывает постоянно, а ее раньше никогда не видал, и она улыбнулась, подтвердив, что до этого была здесь всего несколько раз, и они еще потанцевали, выпили еще, а старина Эйб всё охмурял ее, он был в ударе – сказал, что у него есть «Кадиллак», к тому же с белобокими покрышками, спросил, не хочет ли она поехать куда-нибудь поесть, ведь в компании старины Эйба на месте не усидишь, – и знал, что ночка сегодня будет хоть куда, знал, что он выебет эту телку, порастрясет у нее на жопе жирок.