Брандспойты отключили, и тем, кто был ранен слишком серьезно, чтобы передвигаться самостоятельно, помогли добраться до тротуара, где они уселись, прислонившись к стенам зданий, или забраться в поджидавшие кареты «скорой помощи» и полицейские машины, которые увезли их в больницу. Улица по-прежнему была запружена рабочими, полицейскими, легковушками, фургонами, «скорыми» и зеваками. Сотни забастовщиков все еще стояли, собравшись небольшими группами, разговаривали, оказывали помощь раненым товарищам, поглядывали на копов и ждали выезда грузовиков. Гарри, который благоразумно не полез в драку, переходил от группы к группе в выбившейся из-под брюк рубашке, с растрепанными волосами и перепачканным лицом, ругал последними словами хозяев, копов и этих ебаных штрейкбрехеров, интересовался самочувствием рабочих, похлопывал их по спине.
Полиция тоже с тревогой ждала грузовиков. Прибыло подкрепление, было установлено заграждение, чтобы не подпускать забастовщиков к подкрановому пути, и приведены в боевую готовность брандспойты. Тот же голос снова велел забастовщикам разойтись, а рабочие снова принялись материться, и никто не сдвинулся с места – все разглядывали копов, стоявших за заграждением, и пожарных с их брандспойтами. Голос сказал, что полиция не хочет применять силу, но если все немедленно не разойдутся, сила будет применена. Рабочие принялись орать, чертыхаться и рассредоточиваться, намереваясь штурмовать заграждение, как только грузовики появятся на подкрановом пути. Голос сообщил, что у них есть ровно шестьдесят секунд, после чего вновь будут пущены в ход брандспойты, и начал считать. Оставалось еще тридцать секунд, когда послышался шум приближающегося по подкрановому пути первого грузовика. Отсчет был прекращен, и последовал приказ применить брандспойты. Не успели рабочие сделать и шага вперед, как на них обрушились потоки воды. Брандспойты были применены со знанием дела, и ни один забастовщик не добрался до заграждения, пока грузовики не проехали почти целый квартал, после чего люди остановились и принялись орать и чертыхаться.
Когда грузовики скрылись из виду, рабочие отступили от заграждения, несколько минут постояли, глазея на копов, потом одни медленно разошлись по домам, а другие вернулась в контору. Полицейские и пожарные не спеша собрали свое оборудование и разъехались по своим участкам. Восемьдесят три человека были госпитализированы.
Возвращаясь в контору, одни забастовщики несли остатки плакатов, другие помогали идти тем, кто все еще истекал кровью или пребывал в оцепенении после потасовки. Прежде чем раненых развезли по домам, Гарри пообещал им проследить, чтобы в их книжках были проставлены отметки о ранении; оставшиеся протиснулись в кабинет или околачивались у входа.
Рабочие, собравшиеся в кабинете, по-прежнему орали и чертыхались, а Гарри разливал пиво, рассказывая им о том, как он накостылял копу… надеясь, что никто не заметил его отсутствия в свалке… и как его чуть не огрели дубинкой, но все были слишком злы, чтобы обращать на него внимание, так же, как раньше были слишком заняты, чтобы запомнить, кто где находился во время потасовки. В конце концов Гарри, почти оглохший от шума, протиснулся к своему столу и сел со стаканом пива, пытаясь сообразить, может ли он что-нибудь предпринять. Облокотившись на стол, он потягивал пиво и ждал, когда в голову ему придет какая-нибудь мыслишка. И лишь тогда, когда он увидел, как сквозь толпу с трудом пробираются председатель и некоторые другие руководители, до него дошло, что надо было позвонить в профсоюзный комитет. Он вскочил и, спотыкаясь, обошел стол, крича, что все время пытается дозвониться до профсоюза, и все принялись орать, столпившись вокруг руководителей, а те остановились и заорали, веля рабочим замолчать ради всего святого. Как мы сможем выяснить, что случилось, если все орут! Все опять принялись орать, руководители замахали руками, и рабочие начали успокаиваться, а Гарри попытался протиснуться вперед, но один из рабочих встал перед председателем и сказал, что сейчас всё расскажет. Я дежурил в пикете, когда подъехали грузовики. Какие грузовики? Все рабочие принялись что-то орать в ответ, руководители опять замахали руками, а человек, начавший было рассказ, заорал, чтобы все заткнулись. Я сам всё расскажу. Дежурим мы в пикете, и тут по Второй авеню подъезжают четыре грузовика, сворачивают на подкрановый путь и катят к загрузочному помосту… Когда вся история была рассказана, председатель спросил, не заметил ли кто-нибудь названия автотранспортной компании, и один рабочий сказал, что знает эту фирму. Я часто вижу эти грузовики в нашем районе, – и он сообщил руководителям название, рассказав, где обычно стоят машины фирмы. Тогда председатель сказал рабочим, что всё будет улажено, что больше ни один грузовик не проедет мимо заслона пикетчиков, что все должны успокоиться и разойтись по домам и что теперь будет установлено постоянное наблюдение за улицей, и если хоть кто-нибудь, я не шучу, мне насрать, кто именно, попытается преодолеть заслон, все должны брать ноги в руки, бежать к пикету и блокировать подступы к заводу. Рабочие заорали: ага, мы еще покажем этим разъебаям! Только не околачивайтесь возле завода без дела, а не то копы сразу начнут всё сызнова. Закон строго ограничивает количество пикетчиков, а они только и ищут повод, чтоб вам головы проломить, так что не давайте им такой возможности. Когда вы свободны от дежурства, старайтесь как можно реже появляться на улице, и они ничего не смогут поделать.
Председатель подошел к столу и стал звонить по телефону, а остальные руководители в это время провожали рабочих к выходу, пожимая им руки и похлопывая их по спине. Некоторое время председатель договаривался по телефону насчет надписей на новых плакатах, требуя, чтобы плакаты непременно были в стачечном комитете к восьми утра; потом позвонил еще нескольким членам профсоюзного комитета, и к тому времени, как он договорил, в конторе уже не было никого, кроме руководителей и Гарри, который стоял за спиной у председателя с тех пор, как тот поднял трубку телефона.