ГЮНТЕР. Ммможно я хотя бы другую мммузыку поставлю?
МАША. Нельзя... Но как мы ехали, солнышко! Никогда не забуду. Как нам сигналили, как крутили пальцем у лба, как кричали вслед: свиньи! фашисты! Три раза нас останавливала полиция. Они были хорошо информированы многочисленными автобанными осведомителями, но явно растеряны и не готовы к решительным действиям. Все кончалось проверкой документов и нелепыми вопросами, на которые Гюнтер, потея, отвечал:
ГЮНТЕР. Эттто мое личное дело.
МАША. Они оторопело возвращали документы. Все-таки немцы удивительно серьезный народ. В Москве на Красную площадь выходи в эсесовской форме - никто тебе слова не скажет. А здесь - вопрос жизни и смерти. В Фульде на бензоколонке в нас бросили пивной бутылкой, под Нюрнбергом за нами безуспешно погналась гэдээрешная семья на "траби", в Ингольштадте нам аплодировали двое парней на мотоциклах, в Мюнхене на нас молча пялились, не выражая особых эмоций, возле чудесного Хим Зее мы чуть не раздавили белку, и нам плюнула в лобовое стекло какая-то старушка, Гюнтер проехал еще пару километров, резко затормозил, выскочил из машины и побежал, срывая китель (Гюнтер вскакивает и бежит).
ГЮНТЕР. Все! Все! Хххватит! Ннненавижу это ггговно! Ннненавижу!
МАША. Гюнтер, прекрати! Стой! (Бежит за ним.)
ГЮНТЕР. Ннненавижу! Ннненавижу!
МАША (ловит его, падает вместе с ним). Стой! (Гюнтер всхлипывает, Маша обнимает его, прижимает к себе.) Последние километры. Баварские Альпы. Бад Райнхельхаль, Винкль, Бишофвизен и - Берхтесгаден. По серпантину мы поднялись на Оберзальцберг. Когда мы въехали на плато и возле Hotel zum Turken Гюнтер заглушил мотор (существа перестают двигаться), я вышла из машины, вдохнула этот воздух, посмотрела вокруг. (Мерседес плавно разваливается на части, существа группируются по-новому, собирая из частей мерседеса горный пейзаж.) Гитлер был очень не дурак, выбирая такое место. Дух захватывает. А людишки внизу кажутся муравьями.
Свет гаснет. Появляется луна, загораются звезды.
МАША. Гюнтер, вставай.
ГЮНТЕР. А... что? Мммаша... который час?
МАША. Не важно.
ГЮНТЕР. Мой Бог... значит это был не сссон... я в этом ужасном мундире, в этттом гадком месте...
МАША. Наклонись сюда.
ГЮНТЕР. Чччто это?
МАША. Кокаин. Осторожней. Выдохни, а теперь нюхай. Резко.
ГЮНТЕР (вдыхает). Аааа...
МАША (нюхает). Вот так.
ГЮНТЕР. Он гггорчит... я раньше ннникогда не пробовал...
МАША. Пошли.
ГЮНТЕР. Как тихо...
МАША (поднимается на возвышение). Вот здесь стоял дом Гитлера.
ГЮНТЕР (подходит к ней). Я лллюблю тебя. Додаже здесь, двдаже в этом пппроклятом месте я люблю тебя.
МАША (обнимает его). Милый. Я тоже люблю тебя. Мы с тобой никогда не расстанемся.
Появляется Маша-2 в белом длинном платье с букетиком ландышей. Маша смотрит на нее.
МАША-2 (кивает). Давай...
Гюнтер и Маша проваливаются внутрь возвышения, оказавшимся странной конструкцией из существ и частей мерседеса. Конструкция подсвечивается альм светом и начинает двигаться, словно пережевывая Машу и Гюнтера. Они кричат.
МАША-2 (нюхает ландыши). Прости меня, ангел мой, но адекватно описать то, что произошло с нами, я не в состоянии. Причина тому не страх и не отвращение, но отсутствие отстраненного взгляда на нас, невозможность холодного наблюдения. Ты знаешь, я никогда не была равнодушной, расчетливой, сдержанной. Я умела отдаваться без остатка. Эта ночь не стала исключением. В потрясенной душе моей алыми всполохами оживают те 46 минут. Но мне трудно собрать воедино осколки этой божественной мозаики. Я помню Голубое Желе на мужских ключицах, помню вхождение Крюка Отца в мой анус, помню Мамину Туфлю, разрываемую впервые восставшей плотью Гюнтера, помню сломаный Платиновый Пояс Верности, помню трещину в Багровой Преграде. План Марка оказался поистине гениальным.
Все стихает.
МАША. Утром мы проснулись голые на молодой траве и совершили наш первый полноценный акт любви.
ДЕЙСТВИЕ ПЯТОЕ
Спальная комната в мюнхенском особняке Гюнтера. Маша и Гюнтер только что проснулись и лежат в постели.
МАША (потягиваясь). Оооой! А мне сон приснился.
ГЮНТЕР (совершенно не заикаясь). Ты знаешь, милая, мне тоже.
МАША. Правда? Вот здорово! Только чур я первая рассказываю!
ГЮНТЕР. О'кей.
МАША. Дай закурить!
Гюнтер дает ей сигарету, берет себе. Они закуривают.
МАША (садясь на лежащего Гюнтера). Значит, будто я в Москве. Справляем у Маринки Новый год. Мы всегда у нее справляли, в Гнездниковском. Компания человек десять.
ГЮНТЕР. Меня нет?
МАША (целует его). Нет, солнышко. Вот. Будто уже без четверти двенадцать и по телевизору начинается поздравление от имени партии и правительства. Читает Брежнев или Горбачев, не помню. "Желаю вам новых побед на фронте социалистического строительства". И так далее. Я говорю: ну, что, ребят, открывайте шампанское. А на меня как-то странно смотрят все. А Борька, Маринкин любовник, берет бутылку с малиновым сиропом и начинает всем разливать. А Маринка вслед за ним туда же, в бокалы - воды из ее бабушкиного графина. И все берут чайные ложечки и начинают молча громко размешивать в бокалах эту бурду. И сидят надувшись, как индюки. Я говорю: вы что, охуели? Где шампанское? Они молчат. Смотрю, а на столе - никакой выпивки. Ни водки, ни вина. Только малиновый сироп. И тут я только все вспоминаю! Оказывается, в России объявлен сухой закон! И двенадцать бьет! Проснулась в холодном поту! Вот ужас, а?!
ГЮНТЕР (целует ее). А мне не страшный сон приснился.
МАША. Трахался с кем-то?
ГЮНТЕР. Нет! Смешной сон. Будто мы с покойным дядюшкой Георгом охотились на мышей.
МАША. Мыши - это к деньгам.
ГЮНТЕР. Правда? Я не знал. Мне часто мыши и крысы снятся.
МАША. Поэтому ты у нас такой богатенький! А мне ни одной мышки никогда не приснилось! Все сны - про водку, да про море.
ГЮНТЕР. А это к чему?
МАША. Водка - к случайным знакомствам. А море... море - это к ебле.
Целуются. В дверь стучат.
МАША. Войдите!
Входит Элисказес, ввозит тележку-столик с завтраком.
ЭЛИСКАЗЕС. С добрым утром.
МАША. О, отлично! Я уже голодная!
ГЮНТЕР. С добрым утром, Элисказес. Который час?
ЭЛИСКАЗЕС. Четверть двенадцатого, господин фон Небельдорф.
ГЮНТЕР (тянется). Ой, Маша... какие мы с тобой сони!
МАША. Без сна и пищи человек не может существовать. Кто сказал?
ГЮНТЕР. Не знаю.
МАША. Чехов. А может - Солженицын. Не помню точно.
ЭЛИСКАЗЕС (раздвигает шторы). Дождь перестал. С утра было солнце.
МАША. Отлично! Поедем в горы? Загорать и форель есть!
ГЮНТЕР. Маша, я сегодня хотел зайти в мою контору. Я не был там почти неделю.
МАША. Ни в какую контору ты больше не пойдешь. Никогда! Понятно?
ГЮНТЕР. Но, милая, надо хотя бы известить их, что я ухожу.
МАША. Никогда! Никогда! (Обнимает его.)
Они долго целуются. Элисказес, тем временем, раскладывает и ставит перед ними на кровать небольшой стол, сервирует его, раскладывает по тарелкам Вайссвурст, наливает в бокалы Вайссбир, кладет Брецель.
МАША (с трудом отрывается от Гюнтера). А! У меня губы лопнут! Ты так целуешь, так... так... милый! Сердце останавливается!
ГЮНТЕР. Я люблю тебя.
МАША. Я с ума по тебе схожу!
ЭЛИСКАЗЕС (закончив со столом). Прошу прощения, кофе и фрукты подать, как всегда, в столовую?
ГЮНТЕР (гладя щеку Маши). Да, да...
Элисказес уходит.
МАША (берет бокал с пивом). Ах, милый, как хорошо с тобой.
ГЮНТЕР (чокается с ней). За тебя, моя прелесть.
МАША (отстраняется). Стоп, стоп! Ты забыл наш уговор? До свадьбы - каждый первый тост - за Марка.
ГЮНТЕР. Да, да, извини. За Марка!
МАША. За замечательного, гениального, умного, мудрого Марка! Если бы не он... (Встряхивает головой.) Ой, не знаю, что было бы! Как вспомню твою спину, этот ремень, эти крики, эти твои утренние глаза запуганного кролика! Милый!