Александр Филиппович ПЛОНСКИЙ

ВСЕЛЕНСКИЙ РАЗУМ

Фантастический рассказ

Казалось, это была обыкновенная чернильница-непроливайка. Чернила в ней высохли, растрескались, покрылись плесенью. Похоже, ею не пользовались вечность. Да и кому бы она понадобилась в эпоху шариковых ручек и фломастеров. Никто не смог бы догадаться, что на самом деле это пришелец из Метагалактики.

Потоки радиоволн омывали плесень, выплескивая информацию о людях, населявших Землю. Люди рождались и умирали. Радовались и скорбели. Любили и ненавидели. Иногда они убивали себе подобных, и это, в зависимости от обстоятельств, считалось преступлением либо доблестью.

Люди были способны на самые высокие чувства и самые низкие поступки, самоотверженность и предательство, благородство и подлость. Их ум постигал тайны природы и был скован косностью.

Во множестве миров побывала звездная плесень. В космическом вакууме, раскаленной плазме протуберанцев и ледяных ядрах комет, в атмосфере метана и кислорода, на белых карликах и в черных дырах гнездились ее кристаллические нити. Но настолько противоречивый мир она встретила впервые.

Во Вселенной господствует Закон Устойчивости Добра. Добро равновесно и целесообразно, бесконечно в пространстве и во времени, как сама материя. Добро - основная форма существования Разума. Увы, не единственная... Изредка оно сосуществует со злом. А еще реже зло возобладает над добром.

В человеческой истории было премного зла. Его олицетворяли рабство, войны, инквизиция, чума, фашизм... Но жили на Земле и носители добра Спартак и Пугачев, Коперник и Пастер, Шекспир и Пушкин. Жили и боролись со злом.

Звездная плесень копила информацию, взвешивая на аналитических весах добро и зло Земли, чтобы в конце концов однозначно определить, к какой из двух категорий принадлежит этот противоречивый мир.

* * *

Космос, беспредельная пустыня с редчайшими оазисами жизни и еще более редкими островками разума, не терпит подобий. Людям же невдомек, что ничто не повторяется, что во Вселенной нет эталонов. Они возомнили себя эталоном белкового совершенства и лепили по своему образу сначала богов, а затем пришельцев. Люди тосковали по инопланетным братьям-гуманоидам и не допускали мысли о том, что внеземной разум может принять вид плесени, а летающая тарелка - чернильницы-непроливайки. Им ничего не было известно ни о мыслящих атомах, ни о субстанциях интеллекта. Они пытались проникнуть во Вселенную напролом, через космос, и пренебрегали лабиринтами микромира, ведущими в парсековые дали грядущего.

Но люди рвались в будущее, взывали к Вселенскому Разуму. И звездная плесень, его полномочный и чрезвычайный посол, должна была решить, достойно ли человечество приобщиться к нему.

* * *

- Мама, мамочка! Смотри, что я нашла!

- Подумать только, чернильница... Точно такая была у моей бабушки. Тогда писали перьями и макали их в чернила.

- Ой, как интересно! Можно я с ней поиграю?

- Играй... Только очень уж она грязная!

* * *

Ни у кого не было такой игрушки! Лика не расставалась с ней. Ложась спать, брала с собой в постель. И всю ночь видела сказочные цветные сны...

Оранжевые солнца сияли в пурпурном небе. Диковинные, но совсем не страшные звери резвились в фиолетовой траве. Отплясывали веселый танец радужные лучи, то сливаясь в переливчатую массу, то рассыпаясь хаосом красочных брызг, то группируясь в ажурные многоцветные решетки...

Проснувшись, Лика пересказывала фантастические сны маме - образно, с многими деталями, словно все происходило наяву и подмечалось вдумчивым наблюдателем.

Мама Лики не знала, радоваться или тревожиться. "Что это, болезненная впечатлительность или слишком живое воображение?" - спрашивала себя она.

- Здоровый, развитой ребенок, - успокоил доктор. - А игрушки тебе снятся? - поинтересовался он у Лики.

- Нет, - ответила девочка. - Мне снятся звезды, но не такие, как на нашем небе, а большие, с дом, и яркие. А я лечу им навстречу, не на самолете, просто так. Быстро-быстро. Звезды расступаются, а я...

- Ну а кошку Мурку ты видишь во сне? Собаку, воробушка?

- Я вижу то, чего у нас нет.

- М-да-с... - развел руками доктор и выписал Лике поливитаминную микстуру.

Прошел год. Лика поступила в школу с гуманитарно-технологическим уклоном. А вскоре маму вызвала классная руководительница.

- Вы сами занимаетесь с дочерью? - спросила она недовольно.

- А что, Лика плохо учится?

Учительница нахмурилась:

- Наоборот, слишком хорошо. Вчера у доски принялась рассуждать об афинной системе координат и о каком-то биективном отображении. Отвечай, Лика, это мама научила тебя биективному отображению?

- Не-а, я сама!

- Ты хоть знаешь, что оно означает?

- Конечно. Это когда одновременно сюръекция и инъекция...

- При чем здесь уколы? - рассердилась учительница.

- И вовсе не уколы, а простое вложение, - пожала плечиками Лика.

- Какое еще вложение?

- Ну взаимно однозначное отображение множества А в множество Б. Неужели не понимаете?

- Как ты разговариваешь с Анной Павловной, нехорошая девочка?! огорчилась мама.

* * *

Восьмилетнюю Лику приняли в университет. На этом настояли ученые, исследовавшие феноменальные способности девочки. Споров было великое множество. Сумеет ли организм ребенка выдержать сверхнагрузки? Не лишится ли маленький гений самого драгоценного - детства?

- Это преступление! - протестовали осторожные. - Вы хотите искалечить девочку, иссушить ее мозг, подточить здоровье!

- Неправда, - возражали решительные. - Лика под надежным контролем. Никакого принуждения, нагрузки дозированы. При малейшем неблагополучии опыт будет прекращен.

Оптимизм восторжествовал. Лике оказались нипочем премудрости физмата. Сокурсники, вначале не принявшие ее всерьез ("Детсад в соседнем доме, девочка!"), были вынуждены признать ее право на студенческое существование; человек, способный растолковать бесконечномерное представление группы Ли и смыслящий в комогологиях банаховых алгебр, заслуживает снисхождения.

И при всем при том Лика оставалась ребенком. Живым, общительным, неусидчивым. Она приспособила математическую теорию игр к своим детским забавам и сумела вовлечь в них весь третий курс физмата.