Итак, правительство и окружение Ельцина претерпело значительные перемены. Самыми нашумевшими оказались отставки Чубайса, Козырева и Филатова. Из правительства ушли министр транспорта Ефимов и министр сельского хозяйства Назарчук. Но это народ менее заметный. Возможно, Назарчук, делегированный в правительство аграрниками, попросту испил чашу проигравшей на выборах партии. Изъятие из своего окружения фигур, действующих на непримиримую оппозицию как раздражитель, а требование отставки Чубайса и Козырева отличалось навязчивой стабильностью еще со времен Верховного Совета, возглавляемого Русланом Хасбулатовым. И все-таки, почему именно сейчас? Причины, побудившие президента сделать этот шаг, могут быть самыми разными. Это ответ на результаты выборов; на работу Счетной палаты, проверявшей приватизационную программу правительства. Первая информация по этой проверке неутешительна. Акт проверки передан в прокуратуру. Предположительно должно быть открыто несколько уголовных дел против высоких чиновников Госкомимущества (первый и второй этапы приватизации проводились не по закону, а по президентскому указу). А может быть, причина в невыплате зарплаты - Чубайс курировал в правительстве весь экономический блок. И недополучение нескольких триллионов рублей федеральной казной не назовешь успехом второго приватизационного этапа. Этих самых денег и не хватило на зарплату бюджетникам. Какая из этих причин была главной? К этому решению президента побудили обстоятельства, или его вынудили. Хотя в отношении Ельцина понятие "вынудили" пока выглядит анахронизмом. Президент бывает и упрям, и несговорчив, всем своим видом и манерой поведения подтверждает молву - на такого не надавишь. Чуть позже мы поймем, что это не совсем так. Президент сопротивляется давлению, но уступает внушению.
В политике существует два термина, характеризующих кадровую философию власти. Первый - команду обновляют. Второй - членов команды "сдают". Второй термин, скорее, из лексики криминального мира. Это неудивительно. Власть и криминальный мир исповедуют очень часто похожую философию: если меня боятся, я могу все. Почему термин "сдают" стал столь привычным? Скорее всего, по аналогии. Как говорят, на слуху и в памяти - горбачевская предыстория, когда мечущийся Горбачев под напором все тех же коммунистов сдавал своих соратников. И в противовес - ельцинское заявление 1992 года: "Я никого из своей команды не сдаю и не сдам". Чуть позже уходят Бурбулис (бесспорно, его отход от Ельцина неоднозначен), Скоков, Силаев, Старовойтова. И все-таки, рискну заметить, выход из игры этих политических персон не был сдачей. Потому как если сдал, то под напором кого или чего? Несколько раз уходил Шахрай - и столько же раз возвращался. Уходил и возвращался Гайдар - и снова уходил. Приходил и уходил Борис Федоров. Во всех этих отставках первичными были действия самих персон, ответными действия президента.
Допустит ли Ельцин расправу над Чубайсом? Абсурдный вопрос - конечно, нет. Скамейка запасных пуста. Чубайс еще понадобится. Коммунисты устами спикера Думы Селезнева дали понять, что отсутствие Чубайса в стране в данные 3-4 месяца нежелательно. Они как бы без участия самого Анатолия Борисовича дали за него подписку о невыезде. Следовательно, ни о какой дипломатической работе не может быть и речи. Назначение послов на ключевые посты должно пройти процедуру утверждения в думском комитете по международным делам. Как же глубоко в нас сидит эта извечная жажда расправы, классовый синдром, погубившие нашу мораль. Живущий лучше нас непременно порочен, а значит, наши подозрения на его счет справедливы. Я беден не потому, что скверно работаю, а потому, что не ворую, мне недодали, мне не компенсировали, меня обидели. Из той же философии: честность делает людей бедными, много зарабатывающий человек не может быть честным.
Ныне мы с болью говорим о том, сколь разителен разрыв между живущими за чертой бедности и живущими в достатке, между очень бедным и очень богатым. Мы фиксируем очевидные доходы, хотя знаем, что и те и другие их занижают. Первые - во имя превращения своего гнева в гнев праведный, ибо уверены, что достаток можно получить не ценой труда, а ценой гнева и бунта, страшась которого и власть, и те, кто жирует, повысят, оплатят, начислят. Вторые знают, что они очень богаты, но боятся передела собственности не между богатыми и бедными (они не верят во вторую Октябрьскую революцию), а между богатыми и очень богатыми. Они не боятся власти, потому что власть во времена смуты скоротечна, а значит, власть легче купить. Власть знает, что в нынешние времена она очень скоро может перестать быть властью, а потому с поля власти ей следует взять скорый и достаточный урожай. С бедных взять нечего. Взять можно только с богатых. Но сначала их надо сделать очень богатыми, чтобы их можно было заставить поделиться.
В 1991 году, когда инфляционный взрыв лишил всех нас жизненных накоплений, случился массовый уравнительный эффект. И тот, кто имел сверх всего мыслимого, и тот, кто ничего не имел, практически оказались на одной ступени. Накопленных сверхсбережений по ценам 91-92-го годов могло хватить на полтора-два месяца настоящей жизни. Профессиональный заработок, как критерий твоей значимости в обществе, как бы перестал существовать. Все разом стали равно ненужными по месту своей прежней работы. Подул приватизационный ветер. Нас всех назвали частниками, владельцами мифического ваучера. Начался передел собственности, которая всегда была вне нас. Ею владели директора заводов, председатели колхозов. Собственностью от имени и по поручению государства владела власть, то есть партия. Ибо стать директором завода, председателем колхоза, главой конструкторского бюро, не будучи членом партии, практически было невозможно. Все остальные были нанимаемый люд. Как, впрочем, и директора, и секретари райкомов, обкомов, ЦК. Они тоже нанимались, хотя их наем сопровождался лукавой процедурой выборов (съезды, областные конференции). Мы удивляемся, задыхаясь своей восторженной риторикой, о всенародной собственности, о народовластии, которого в последние 70 лет нигде не было, хотя теоретически существовало якобы всюду. Сегодня мы имеем многовариантность одного и того же. Каждая политическая сила подстегивает тех лошадей, которые, по ее разумению, должны довести ее до порога власти. Директор завода, голосующий за Зюганова, мало интересуется внешней или внутренней политикой государства, продолжится или окончится война в Чечне, утвердится массово православие или восторжествует однопартийный атеизм. Директор завода будет вдохновляться одной, главенствующей идеей - Зюганов сохранит его директорскую власть, и поэтому он за президента по фамилии Зюганов. И Геннадий Андреевич, понимая это, оговаривается: там, где приватизация дала эффект, завод работает, прибавляет - не тронем.
Пятнадцатого февраля день событийный. Определились номинально два главных конкурента. Ельцин в Екатеринбурге объявил о своем решении вступить в предвыборный марафон. "Я уверен, - сказал президент, - что сумею провести страну по дороге реформ".
Его речь не назовешь программной. Она была, не как обычно, многословной. Натурность, свобода поведения на трибуне в духе президента образца 91-го года. Ельцин-96 пытается повернуть память, возродить образ бунтаря, взгромоздившегося на танк и оттуда, с высоты боевой брони, зачитывающего свой первый антипутчистский указ. Он отчасти напоминает проснувшегося царя, свершающего путешествие по своим владениям. Не станем касаться сути речи, которую темпераментный и исторически образованный журналист НТВ назвал "девять ударов Бориса Ельцина".
Никаких, разумеется, ударов, потрясений, сенсаций в его речи не было. "Царь" был непривычно словоохотлив, строг к подданным, которых тут же прилюдно казнил, жаловал и миловал. Шуба с царского плеча (в смысле пять миллиардов заводу на погашение долгов); кара - сообщение о разжалованных. Голос, правда, подвел, он внезапно сел. Буквально поутру, как утверждают люди из зоны президентского дыхания. Но президент мужественно борол в себе хрип. И в этом даже приближался к истинности своего образа. Зал был в эмоциях умерен, несколько белобумажных транспарантов в духе надежд верноподданного народа, обращенных к своему монарху: "Ельцин - единая Россия", "Ельцин - торжество реформ и демократии" и что-то еще в этом творчески приподнятом духе. Мне даже казалось, что Эдуард Россель, а он был зачинщиком (ну если не зачинщиком, то сторонником этого замысла), хотел, чтобы президент был сражен ностальгической волной. Тот же город, тот же зал, с которого начиналось его, ельцинское восшествие на президентский Олимп пять лет назад. Лица, лица другие...