Изменить стиль страницы

Присылали ему книги издательство Е.Д.Трауцкой, «Посредник», «Просвещение», П.П.Сойкин, Девриен, А.Ф.Маркс, Брокгауз и Ефрон и ряд других. Книжная гора росла и росла на глазах неподвижных и изумленных таким ростом Савойских Альп. Многие авторы, с которыми Рубакин был знаком, – Л.Толстой, М.Горький, В.Г.Короленко, А.А.Демидов, А.С.Новиков-Прибой и сотни других – слали ему свои книги, а позже стали ему давать свои книги с автографами и иностранные авторы.

Вместе с ростом числа книг росло и число людей, ими пользующихся из среды русских политэмигрантов, массами селившихся в Кларане, Веве и окрестностях.

В Кларане русская среда, с которой Рубакин все время имел дело, была совершенно другая, чем в Петербурге. Здесь уже не было писателей, старых знакомых, общественных деятелей либерального толка. Здесь не только преобладали, но и были почти исключительно политэмигранты, одни старые, давно уже живущие за границей, такие, как Г.В.Плеханов, Е.Е.Лазарев, другие только что бежавшие из России, обычно из ссылки или из тюрьмы. Первое время отца окружали главным образом эсеры, поскольку он был с ними связан еще в России. Они бывали у отца на квартире, он о чем-то с ними шептался, закрывшись в своем кабинете, но мне все-таки приходилось их тоже видеть, так как многие оставались у нас ночевать или обедать. Это была особая среда – люди молчаливые, явно конспиративного вида.

В каждом человеке Рубакина интересовали лишь умственная сторона жизни, умственные интересы и устремления. Этим, видимо, объясняется и его неумение обращаться с детьми, даже какая-то нелюбовь к ним. Помню, меня и брата по утрам, когда мы приходили к отцу здороваться, он целовал и говорил нам – причем совершенно искренне – хорошие теплые слова. Но больше нами совершенно не занимался. Наше воспитание целиком лежало на матери. Отец стал мною интересоваться только тогда, когда я в возрасте 10 – 11 лет начал писать стихи. Лишь такое первое проявление интеллекта и творческого духа у ребенка могло его заинтересовать.

Вся теория библиопсихологии, то есть влияния книги на читателя и читателя на книги и автора, была построена на определении психического типа человека. Как только отношения Рубакина с людьми выходили за пределы чисто интеллектуальных отношений, он терялся, не знал, что говорить, как себя держать, и поэтому людям, недостаточно хорошо знавшим его, он казался неестественным, неискренним. Хотя на самом деле он был очень добрым и сердечным человеком.

Рубакин прекрасно ставил «библиопсихологический диагноз» своим читателям, но он очень плохо разбирался в людях, в их житейской психологии: то слишком доверял им и слишком раскрывался перед ними, то, наоборот, перебарщивал в своем недоверии. Он был очень силен во всем, что касалось интеллекта своих читателей, но совершенно беспомощен перед другими сторонами их жизни.

В том же доме, что Рубакин, на первом этаже жил известный меньшевик, теоретик аграрного вопроса Петр Петрович Маслов. У него с отцом были постоянные столкновения главным образом из-за книг. Маслов брал книги у отца и возвращал их испачканными, грязными, чего отец мой никому не прощал. К тому же отец почему-то всегда не любил меньшевиков. Любопытно, что он даже по внешности их определял, и при этом обычно правильно.

Маслов был очень дружен с Мартовым, который у него постоянно бывал в свои приезды в Кларан. Но Мартова отец тоже не любил и редко с ним виделся.

Из наших соседей-эмигрантов отец особенно дружил с двумя – Егором Егоровичем Лазаревым и Верой Николаевной Фигнер.

Лазарев – небольшого роста худощавый старик с чисто мужицкой бородкой и вообще до того русский на вид, что ни в одной стране его нельзя было бы признать за нерусского, был очень своеобразной личностью. Поскольку он был не только соседом, но и близким знакомым отца, о нем стоит сказать несколько слов.

Лазарев в 70-х годах был членом организации «Земля и воля», был он крестьянского происхождения и остался до конца своей жизни типичным крестьянином. Он привлекался по знаменитому процессу 193-х, был в ссылке в Сибири. В 80-х годах он каким-то образом побывал у Толстого и вел с ним ожесточенные споры по поводу роли насилия в освобождении человечества от пут прошлого. Об этом вспоминал потом в своих записках Сергей Львович Толстой.

После этого Лазарев опять очутился в тюрьме, где Л.Толстой его навещал в 1884 году. И именно тогда Л.Толстой познакомился с российскими тюрьмами и их населением, с уголовными и политическими арестантами. В романе «Воскресение» Л.Толстой даже вывел Лазарева под другим именем.

Лазарев побывал после своего бегства из сибирской ссылки в Америке, потом долго жил в Англии, где, кажется, принимал участие в «Фонде Вольной русской прессы». В начале 900-х годов уже в весьма пожилом возрасте он приехал в Швейцарию, поселился в деревне Божи над Клараном, купил или арендовал там крестьянскую ферму и жил, продавая швейцарцам, а главным образом иностранцам и в гостиницы молоко. Лазарев говорил и по-английски и по-французски, и на обоих этих языках отвратительно, с отчаянным русским произношением. Он очень любил музыку и постоянно приходил к нам по вечерам послушать игру на рояле моей мачехи, Людмилы Александровны. Он был весьма глуховат, но это не мешало ему слушать музыку. Впоследствии, после первой мировой войны, он продал ферму в Божи и переселился в Прагу, куда увез и свой интереснейший архив. Меня он очень интересовал как участник «хождения в народ» в 70-х годах – он об этом рассказывал очень красочно.

В Швейцарии он примкнул к эсерам. К сожалению, эсеры его увлекли в бездну реакции, и после Октябрьской революции он стал, как и Брешко-Брешковская, ярым реакционером и противником Советской власти.

Весьма часто Рубакин виделся с Верой Фигнер, которая поселилась рядом в доме через дорогу. К ней он относился с особенным уважением не только потому, что это была знаменитая революционерка, просидевшая 25 лет в Шлиссельбургской тюрьме-крепости, но и потому, что это был действительно замечательный человек.

Небольшого роста, не очень полная, с седеющими, но не совсем седыми волосами, с чертами лица, красивыми даже в старости, с глубоким грудным голосом, она сразу же производила на всех впечатление какого-то особого обаяния и нравственной силы. Это была женщина властная по своему характеру, непоколебимая в своих взглядах, в своей революционности.

Она часто бывала у нас на вечерах, так как страстно любила музыку и особенно ценила мягкую, задушевную игру моей мачехи.

Во время первой мировой войны у Рубакина работали крупный польский революционер Феликс Кон и его дочь Елена.

Недалеко от Веве, в Сен-Леже, жил Анатолий Васильевич Луначарский, с которым Рубакин весьма сблизился и который постоянно у него бывал, брал книги в библиотеке, а когда уезжал, то переписывался с ним. Луначарский был тогда корреспондентом разных русских прогрессивных газет, нуждался, как и все эмигранты, и часто обращался к отцу с просьбами помочь ему в получении работы в том или другом журнале или газете. Луначарский при его громадной и энциклопедической эрудиции мог бы быть хорошим советником отца по некоторым вопросам, отец, правда, относился к нему несколько скептически, а иногда и прямо говорил, что «Луначарский – человек несерьезный». Он очень сердился на Луначарского за его небрежное обращение с книгами, но глубоко уважал за универсальные знания, слушал его разговоры по философии, эстетике, искусству.

Наконец, рядом с отцом жили в снимаемых ими у местных жителей комнатах А.А.Трояновский, Н.В.Крыленко, Инесса Арманд и другие большевики. Все они приходили к отцу за книгами.

Громадная библиотека Н.А.Рубакина, самая большая русская библиотека за пределами России, естественно, привлекала к себе внимание всех русских политэмигрантов, не только читателей, но и писателей, политических деятелей, ученых. И Плеханов и Ленин, когда он жил в Швейцарии, широко пользовались книгами из библиотеки Рубакина.