Нет, это просто безумие – мечтать о ней! И еще большее безумие надеяться, что она замечает меня! И желать этого – более чем преступно. Если бы она даже полюбила меня, чем это может кончиться? Лишь ее гибелью! Боже сохрани меня от такого преступления! Небо свидетель, я старался избежать этого, я пытался заставить себя не любить ее, я даже желал иногда, чтобы она не любила меня. Так было сначала. Но, увы, недолго я мог противиться этому сладкому очарованию! Мое сердце уже не принадлежало мне, и весь я душой и телом отдался поработившему меня чувству. Жизнь моя кончена, и не все ли мне равно, какой меня постигнет конец: будет ли это позорная виселица или почетная могила!
Я должен непременно поговорить с сэром Мармадьюком. Ведь теперь даже простое письмо может не дойти до него. И все это из-за чудовищного приказа всемилостивейшего монарха! – воскликнул Голтспер, презрительно подчеркивая последние два слова. – Поистине, со стороны короля это не только чудовищно, но и в высшей степени безрассудно. Это, несомненно, пойдет на пользу нашему делу, и будь это кто-нибудь другой, а не сэр Мармадьюк, я бы только радовался. Но подумать только, Ричард Скэрти, низкий царедворец, всем известный распутник, – под одной кровлей с Марион Уэд, в одном доме с ней, за одним столом! День и ночь рядом с ней этот негодяй, обладающий столь опасной силой, ибо он представляет собою власть! О Боже!
Эти мучительные мысли заставили кавалера вскочить с места, и он в сильном волнении быстро зашагал по комнате.
– Останется ли сэр Мармадьюк в Бэлстроде? – продолжал он размышлять вслух. – Он не может поступить иначе. Уехать куда-нибудь – значит, навлечь на себя гнев тирана, находящегося под башмаком королевы... быть может, подвергнуться еще более суровому наказанию. Но неужели он оставит своих детей среди этой пьяной солдатни, способной оскорбить их и даже... Наверно, он их отправит куда-нибудь – по крайней мере, до лучших времен. Слава Богу, есть надежда на лучшие. Завтра я повидаюсь с сэром Мармадьюком. Я ему это обещал. И ее я тоже постараюсь повидать, несмотря на то что это свидание может окончиться для меня очень грустно, и, может статься, это будет последнее свидание.
Приняв это отчаянное решение, кавалер снова опустился в кресло и, облокотившись на стол, обхватил голову руками. Он погрузился в глубокое раздумье.
Но как он ни был поглощен своими мыслями, ему пришлось вскоре оторваться от них. Появление Ориоли, наверно, не помешало бы ему, так как индеец в своих мокасинах вошел совершенно неслышно, но в ту же минуту за окном раздался громкий стук подков по усыпанной гравием дорожке, ведущей к дому.
Ориоли, войдя, остановился у двери с таким видом, словно собирался что-то сообщить.
– Что такое, Ориоли? Еще посетитель?
Индеец утвердительно кивнул головой.
– Верховой?.. Да, впрочем, что я спрашиваю! Я же слышал – кто-то ехал на лошади. Чужой?
Индеец ответил той же пантомимой, что и в первый раз, показав знаками, что посетитель явился издалека.
– Проводи его сюда. Позаботься о его коне, поставь его в конюшню. Возможно, этот человек останется ночевать.
Выслушав распоряжения Голтспера, молчаливый слуга бесшумно выскользнул из комнаты и отправился выполнять их.
Гость, являющийся в такой поздний час, – да и в любое другое время, – не был неожиданностью для хозяина Каменной Балки. В этом не было ничего необычного. Большинство его посетителей привыкли приезжать после полуночи и нередко отправлялись обратно на рассвете. Вот почему, давая распоряжения Ориоли, Голтспер сказал «возможно».
«Кто бы это мог быть? – подумал Голтспер, когда Ориоли вышел из комнаты. – Я сегодня никого не жду».
Спокойный звучный голос приезжего, обратившегося с каким-то вопросом к индейцу, не помог Голтсперу установить личность его обладателя. Голос этот был ему незнаком.
Ответа на вопрос не последовало, но, вероятно, безмолвные жесты Ориоли были достаточно красноречивы, потому что в ту же минуту послышались тяжелые шаги и легкое позвякивание шпор, и вслед за этим в дверях появился высокий темноволосый человек, который, не дожидаясь приглашения и даже не сняв шляпы, вошел в комнату.
Незнакомец, державший себя столь непринужденно, обладал своеобразной и несколько грубоватой внешностью. На нем были камзол из толстого коричневого сукна, фетровая шляпа без перьев, грубые порыжевшие сапоги с железными заржавленными шпорами. Вместо кружевной оторочки манжеты его были обшиты узкой полотняной тесьмой, и это, а также коротко остриженные волосы придавали ему сходство с пуританином.
Однако, несмотря на простоту его одежды, по его манере держать себя, по его поведению никто не сказал бы, что это простой посыльный или слуга. Напротив, сдержанный поклон, которым он приветствовал Голтспера, войдя в комнату, спокойный, уверенный вид изобличали человека, который, каково бы ни было его общественное положение, не привык склоняться перед гордецами.
Лицо его было не то что мрачно, но сурово; волосы – темные, кожа мертвенного оттенка, а в общем черты его не были лишены привлекательности и поражали своим необыкновенным спокойствием и мужественностью, о чем говорил взгляд его проницательных, черных, как уголь, глаз.
– Судя по вашему запыленному камзолу, сударь, – сказал Голтспер, ответив на поклон своего гостя, – вы, наверно, проехали немалое количество миль, не сходя с седла.
– Двадцать пять.
– Это как раз расстояние отсюда до Лондона. Верно ли я предполагаю, сударь?
– Да, я из Лондона.
– Разрешите спросить, какое у вас ко мне дело?
– Я к вам от Джона, – ответил незнакомец, делая многозначительное ударение на имени.
– У вас есть поручение ко мне?
– Да.
Наступило молчание. Голтспер ждал, что незнакомец сообщит ему то, что ему поручено.
– Прежде чем передать вам это поручение, – сказал незнакомец, – я должен услышать от вас слова, которые позволят мне убедиться, что вы именно тот самый человек, которому оно предназначено.
– Джон, пославший вас ко мне, – это тот, кто мужественно отказался платить корабельную подать.
– Этого достаточно, – ответил посланный и, достав из кармана камзола письмо, без дальнейших колебаний вручил его Голтсперу.
Адреса на письме не было, но, когда кавалер вскрыл его и поднес к лампе, он увидел наверху страницы нечто похожее на адрес, написанный шифром.
Письмо было написано по-английски и гласило следующее:
«Капитан кирасиров, по имени Скэрти, во главе неукомплектованного отряда отправился в ваши края. Полагают, что ему поручено провести набор для пополнения войск. Он будет квартировать со своим отрядом у сэра Мармадьюка Уэда. Но все это вы узнаете сами, до того как к вам прибудет наш посланный. Обстоятельства складываются благоприятно. Сэр Мармадьюк, наверно, не будет больше держаться в стороне. Найдите предлог повидать его и удостовериться, какое действие произвела на него монаршая милость. Постарайтесь сделать все, что возможно, не подвергая себя опасности, дабы провалить набор новобранцев. Соберите друзей на обычном месте в ночь на двадцатое. Приедут Пим, Мартен ( Мартен Генри (1602 – 1680) – видный индепендент, один из наиболее ранних английских республиканцев, участник суда, вынесшего смертный приговор Карлу I. После восстановления монархии приговорен к пожизненному заключению.) и я и, быть может, молодой Генри Вен ( Вен Генри (1613 – 1662) – выдающийся деятель английской буржуазной революции, один из лидеров индепендентов. Много работал над созданием революционной армии. После восстановления монархии был осужден и казнен.). Если вам удастся привлечь сэра Мармадьюка, это будет большой козырь в кашей игре. Позаботьтесь, чтобы приглашения были разосланы тайно и через верные руки. У вас остается очень мало времени. Действуйте осторожно: этот капитан кирасиров приближен ко двору и, несомненно, имеет и другие поручения, кроме вербовки солдат. Наблюдайте за ним, но избегайте попадаться ему на глаза. Мой посланный должен тотчас же вернуться обратно; накормите его коня и отпустите немедленно. Можете положиться на этого человека. Он пострадал ради дела, как вы и сами можете убедиться, заглянув под поля его шляпы. Не сочтите за оскорбление, если он не захочет снять ее в вашем присутствии. Такая уж у него привычка. Он сам назовет вам свое имя, которое по вполне понятным причинам не должно называть здесь. Работа на пользу благого дела подвигается вперед».