Целый трагический монолог.

- Вы-то, надеюсь, не боитесь его? - Она несколько принужденно улыбается. А то все почему-то боятся.

Не боюсь я никакого Крота! У меня в одном моем детективе есть клерк, скромный и неприметный, который еле заметным движением бумажного листа отсекает голову!

Я резко утопил кнопку переговорника. Там слышится долгое сипенье и наконец:

- Слушаю. Что?

Наверняка он еще видит нас сейчас на экранчике, выпукло-вогнутых, с большими вывороченными лицами и маленькими ножками далеко внизу. И существо это открывает рот:

- Извините, но соседка сверху жалуется, что ваши телефоны начисто забивают ей телевизор. Нельзя ли как-то этого избежать?

Пауза. Потом тот же механический голос:

- И вам это тоже мешает?

- Мне? Нет... - Я несколько даже теряюсь, поскольку не помню, мешает или нет.

Некоторое время еще слышится сипенье, потом обрывается.

Вот так. Никого я не боюсь!

- Благодарю вас! - кидается ко мне Лидия Дмитриевна, но я мужественно отстраняю ее - не стоит благодарности - и деловито сбегаю зачем-то по лестнице и только в самом внизу, в темноте у железной двери, спохватываюсь: ч-черт, я же по делу забыл сказать!

Поднимаюсь уже с трудом. Да, это получится глуповато: человек по шести телефонам по делу говорит, а тут лезет и лезет глуповатый сосед. Позвонил. На всякий случай радостно улыбался и махал перед глазком рукой, успокаивая: это я уже по другому делу, это совсем уже не то!

Представляю его гримасу!

- ...Что? - произнес наконец усталый голос.

Представляю, как я уже надоел ему за столь короткое время! Год не общались совсем, и вдруг - такой прилив эмоций!

- Извините... Любовь Козырева просила вас позвонить... Срочно, по делу.

Вздох. И отключение.

Продюсер я еще тот - впрочем, как и провайдер, промоутер, да и дистрибьютор я навряд ли хороший!

Через час Любка перезвонила:

- Готов! Теперь еще позвоню в Фонд Дугала, Мишке Берху, но к ним уже под другим соусом...

- Ты знаешь лучше! ...Аллё!

Но ее голос говорил уже с кем-то другим по другому аппарату.

- Какая-то Аэлита получается, - сказал начитанный Петр.

ГЛАВА 2

Когда теперь звонит мне Андре, тем более - в радостном возбуждении, я вздрагиваю и настораживаюсь. Его "души прекрасные порывы" не раз уже кидали меня на гвозди, как вышло с сыном Есенина и Зорге, например.

- Привет, - проговорил он, всячески сдерживая ликование, чтобы я опять, не дай господи, не бросился его благодарить. - У тебя завтра часов в одиннадцать будет окно?

- Это смотря куда, - произнес я осторожно.

От восторга он не мог сразу продолжить.

- ...Ты не знаешь еще?! Фрол Сапегин снимает "Ландыш" и поездку его! Вчера в три часа ночи мне позвонил, и я все устроил уже!

- Что ты уже устроил?

- Съемку! Завтра в одиннадцать собираемся все на студии, в кочегарке, и снимаемся... как бы перед отъездом.

- А почему в кочегарке-то?

- Не знаю. Так Фрол решил! Я просто сказал ему, что мы уезжаем, и он отрубил: "Только в кочегарке!"

Фрол Сапегин, конечно, великий режиссер, виртуоз запрещенного фильма, прежде его душила советская власть, теперь - вульгарный рынок. Все это поднимает, конечно, авторитет... но почему-то не в моих глазах. Хотя сказать слово против Сапегина... раньше значило - объявиться коммунистом, а теперь просто примитивом, любителем Диснея и боевиков. Сапегин умело загонял нас в угол, как рачительный хозяин загоняет кур, приговоренных к обезглавливанию.

Я уже знал, что в этот год "Ландыш" так легко в руки не дастся, но что его заграбастают лапы Сапегина - этого не ожидал. Виной всему, конечно, восторженность Андре - дозвонился ему куда-нибудь на остров Ё на севере Швеции, где тот снимал какой-нибудь языческий обряд, обязательно на черно-белой пленке без звука... Тоталитаризм, глуша Сапегина, вынуждал его ограничиваться узким руслом кинематографа. На свободе, теперь, Фрол более предпочитал какие-то международные "проекты"... символическое изгнание глистов сразу у всех овец Скандинавии, снимаемое в сто камер... или падение Пизанской башни (эта акция, горячо поддержанная неформалами всего мира, все же была как-то бюрократами всего мира предотвращена). Скандал был всемирный, и в центре его - могучая медвежья фигура Фрола или, точнее, Фро, как называл его Андре и другие поклонники. После того как он бросил копаться в фильмах и занялся лишь всемирными проектами, слава его росла. А после того, как он запустил из Марселя радиоуправляемый буй в виде головы Пушкина в сторону малой родины-Африки... соревноваться с ним стало невозможно, да и не нужно. Чего он ухватился за наш скромный "Ландыш", где тут привычный ему вселенский размах? Наверняка восторженная любовь Андре в какой-то момент его подкосила и он что-то смутно пообещал - а Андре уже загорелся.

- Ему заказали фильм о настоящей ситуации в России! - почему-то шепотом произнес Андре. - И он велел собрать завтра в кочегарку всю элиту нашего города!.. Ты не знаешь, Лунь дома или на даче?

Лунь гордо выпал из "Ландыша", как Дюймовочка из цветка... но теперь мощное сиплое дыхание Фрола нас всех соединит!

- И соседу твоему, Виктору Короткову... Кроту то есть, дозвониться не могу. Ты ему не скажешь?

Скажу. "Растворимая рыба" - так дразнят меня. Плыву даже в кислоте, где полностью растворяюсь, но какое-то, надеюсь, послевкусие оставляю? И запах. "Это ваш надоедливый сосед..."

Только собравшись уезжать, видишь, в каком красивом городе ты живешь! Мойка, изгибаясь, сверкала, хотя у берегов была покрыта накидкой тополиного пуха, причем странно - у того берега пушинки плыли влево, а у этого - вправо. По шершавым береговым плитам, кидая цепкие взгляды, шли бомжи, с утра еще свежие, не мятые, влажно прилизанные прически их блестели. Бодростью веяло от этого утра. Ну куда ты уезжаешь? А на кудыкину гору! Здесь ты все уже исчерпал. А вот так идти, цепко вглядываясь, не мелькнет ли где пустая бутылка, начнешь со следующей весны.

На улице палила жара, и это чувствовалось даже здесь, в чаду кочегарки, среди белых обмотанных труб. Да еще жгли ДИГи, ослепительные дуговые прожектора. За то, чтобы зваться элитой, приходится претерпевать!

- Как в горячем цеху! - утирая лицо, выдохнул Петр, которого я, конечно, тоже взял, не скучать же ему дома. Тем более, что весь этот парад интеллекта предназначен, в сущности, для него.

В угарном чаду котлов непринужденно беседовали Чухнов, Намылис, Еженцев, Гибадан, художница Ида Колодвиженская заодно с ее полотнами, а также и те, кто лежали - или стояли? - у истоков "Ландыша": Марьев, главный редактор журнала "Марево", историк Ушоцкий, социолог Сутрыгин, формалист-скульптор Булыга... Лунь и его верный Сысой блистали своим отсутствием, как, впрочем, и сам Фрол таких людей полагается нервно ждать. Зато подъехал к кочегарке скромный синий "БМВ", и из-за темных стекол появился Крот - видимо, прямо от кутюрье: большой, с глубоким запбахом темный двубортный костюм (такие раньше называли "партийными"), мятая по моде сорочка, огромный недотянутый узел галстука и неожиданно - почти голая, с пористой кожей на затылке и крохотным чубчиком голова. В движениях, впрочем, чувствовалась власть, так же как и в медленном, тяжелом взгляде. Андре, восторженно хромая, кинулся к нему - против энтузиазма его невозможно было устоять: даже Крот сдержанно улыбнулся, и Андре препроводил его в угар кочегарки.

- ...Элита бывает лишь у коров, - услышал я не совсем удачную реплику моего родственника и кинулся туда: не обидел ли кого?

Но за этих можно не бояться - все дружно расхохотались: веселые, тертые ребята, использующие себе во благо буквально все. Я сам где только не растворялся! Не пропадем.

- Ты как здесь? Я слышал, ты в Праге?

- Да ну ее! Уже неделю как здесь!

Веселый, дружеский гул. Снимать надо - где Фрол?

Но что значит - интеллигентные люди: когда к общему угару и духоте знаменитый ленфильмовский фанатик пиротехник Боб Марягин, пройдясь с горящим куском пластмассы, размахивая им, добавил еще ядовитости, никто не дрогнул, не завопил: мол, что такое здесь деется?! - все, наоборот, улыбались сквозь ядовитые слезы и только приговаривали насмешливо: "Ну ты, Боб, даешь!" И даже с некоторой ностальгией - многие имели отношения с "Ленфильмом" когда-то: писали, сочиняли музыку, рисовали, играли... теперь только этот запах напоминает о прошлом. "Что делать? Старая школа!" - вздыхает тот же Боб, которому этот запах тоже напоминает о славном прошлом. Картин не снимается, и кто даст ему вволю подымить? Только среди старых друзей и можно еще отвести душу. Вместе когда-то переживали поправки из обкома, придирки военных, выпивали с горя и с радости... и все знали, что дым в студии - для иллюзии глубины кадра.