VI
Зима протекла в Эспиньолях наиспокойнейшим образом. Когда кончились ноябрьские дожди и туманы, погода стала ясной, и холод начал давать чувствовать себя. Он был довольно пронзительный, иногда даже жестокий. С ним боролись усиленной топкой каминов, ибо г-н де Вердло был зябок. Самый яркий огонь, самые горячие уголья никогда достаточно не согревали его, и он пододвигал, как только можно ближе, свое кресло к камину, чтобы ничего не потерять из удовольствия жарить свои ноги до такой степени, что кожа сходила с них. Помимо этого поджаривания, он надевал также на себя, в качестве защиты от сквозняков, пуховую шубу и меховую шапку. К ним он присоединял еще муфту, внутрь которой. была всунута фаянсовая грелка для рук, имевшая форму закрытой книги и наполненная кипятком. Эта фаянсовая книга была не единственным чтением г-на де Вердло. Он любил сладко подремать за страницами какого-нибудь тома. Кроме того, он любил еще поиграть каминными щипцами, лопаточкой для золы и поддувалом. Такие занятия заполняли все зимние дни г-на де Вердло, и, отдаваясь им, он терпеливо ожидал возвращения более мягкого времени года. Если в буфетной говорили еще о странном приключении с украденной лошадью и о воре, то г-н де Вердло, казалось, почти не вспоминал о нем. Когда же ему случалось думать о происшествии, то оно представлялось ему каким-то далеким кошмаром, и он предпочитал забыть его. Разве не привел он Эспиньоли в такое состояние, что они способны защищаться от всякой неожиданности? Да и чего было бояться? Пресловутый атаман и его шайка не появлялись больше с тех пор, как военные отряды объезжали окрестности, чтобы обеспечить безопасность дорог. Так что в Эспиньолях жили очень спокойно. Увлечение фехтованьем и стрельбой, с такой силой охватившее м-ль де Фреваль, улеглось. Лишь изредка схватывалась она с Аркнэном, чтобы не утратить приобретенных навыков, да всаживала порой несколько метких пуль в чучело, стоявшее на полянке. За исключением этих довольно редких тревог, манекен в плаще проводил счастливые дни, причем его треуголка служила стоком для дождя, если таковой шел, или вращалась на шесте по воле ветра, если дул ветер. В январе были довольно сильные метели, сопровождавшиеся обильным снегопадом, который обратил манекен в какого-то елочного деда, засыпанного снегом и обледеневшего.
Но все проходит, и через неделю погода изменилась, небо прояснилось, и засияло солнце. Снег растаял, и после этой интермедии зима продолжала идти своим чередом. Когда прошли январь и февраль, в марте так явственно стали ощущаться признаки, возвещавшие приближение весны, что Аркнэн предложил м-ль де Фреваль вывести лошадей и прогалопировать немного по полям.
Уже два месяца Аркнэн принужден был отказываться от сопутствования м-ль де Фреваль по причине боли в пояснице, не позволявшей ему держаться в седле. Между тем г-н де Вердло не хотел, чтобы Анна-Клавдия отваживалась выезжать за ворота замка без Аркнэна. Правда, Куафар предлагал заместить его, но Анне-Клавдии, казалось, не очень нравилась такая свита. К тому же, Гогота заявила, что Аркнэн заболеет, если Куафар узурпирует обязанность, ему не принадлежащую. Куафар хорош для взращивания салата и поливки брюквы, а не для того, чтобы гарцевать рядом с барышней. Узнав об этом соперничестве, Анна-Клавдия отказалась от своих прогулок, в которых однако чувствовала потребность, так что с удовольствием приняла Предложение Аркнэна возобновить их.
День был пасмурный и мягкий, лишь изредка налетали порывы резкого ветра, и спокойствие воздуха на несколько мгновений нарушалось ими. Земля не была больше мерзлой и гулкой, но сохраняла еще какую-то инертность и оцепенелость. Копыта лошадей отпечатывались на ней, но не погружались в нее. Животные, долгое время стоявшие на конюшне, обнаруживали нетерпение. Миновали пруд. В его спокойной воде отражался «старый флигель» эспиньольского замка, но скоро пропала из виду широкая угловая башня и высокая кровля замка. Перед всадниками открывалась дорога, проходившая среди коричневых полей между двумя рядами еще голой живой изгороди. Поехали галопом, м-ль де Фреваль впереди, за нею бравый Аркнэн, которого еще мучила поясница. Так они миновали болото Пурсод и у Бифочтэна въехали в лес. Тропинка продолжалась там, но скоро стала очень трудной и узкой, так как с обеих сторон ее тесно обступали деревья. Мох бархатил кору стволов. Запах земли смешивался с запахом опавших листьев. На кустике негромко пела птичка и упорхнула с мягким шумом крыльев. Аркнэн стал насвистывать.
Он с удовольствием смотрел на м-ль де Фреваль. Его ученица делала ему честь. Посреди тропинки торчал странной формы кряжистый пень. Лошадь Анны-Клавдии шарахнулась в сторону. Она обуздала ее. Так достигли они Большого Пригорка. Въехав на него, Аркнэн слез с лошади, чтобы подтянуть подпругу у седла Анны-Клавдии. Застегивая пряжку, Аркнэн смотрел на молодую девушку. С того дня, как карета привезла ее в Эспиньоли, жизнь на открытом воздухе и упражнения, которыми занималась она, совсем преобразили ее. Нисколько не утратив грациозности, она сделалась сильной. Она была теперь очень красивой, здоровой и крепкой, с выражением какой-то отваги и решительности на лице, но в иные дни это выражение сменялось печалью и непонятным недовольством, ибо никто в Эспиньолях и не помышлял прекословить ей. Г-н де Вердло предоставлял ей полнейшую свободу и не отказывал ей ни в одном из ее желаний, ни в нарядах, ни в безделушках. Несмотря на это баловство, Аркнэн часто замечал, что молоденькая барышня часто приходила в состояние какого-то странного возбуждения. В такие дни она не могла усидеть на месте и бродила по замку, как неприкаянная, витая мыслью где-то так далеко, что не замечала никого, даже сталкиваясь носом к носу с кем-нибудь из обитателей замка. В течение прошедшей зимы барышня не раз обнаруживала такое волнение и беспокойство.
Аркнэн объяснял это отсутствие прогулок верхом, которые она так любила, а также волнениями плоти, которые беспокоят девушек, даже принадлежащих к самым лучшим семьям. Но все это, слава Богу, его не касается! Его, Аркнэна, роль сводилась в данный момент к тому, чтобы быть берейтором и телохранителем миловидной барышни и хорошенько затягивать подпругу ее седла. Проделав это последнее, наш Аркнэн вытащил из кармана трубку и попросил у м-ль де Фреваль разрешения дать небольшой отдых своей еще больной пояснице. Анна-Клавдия с улыбкой дала свое согласие и сама села подле Аркнэна на стволе поваленного дерева. Во время таких привалов Аркнэн очень любил поговорить с м-ль де Фреваль на занимавшие его темы. На этот раз дым его трубки ему несомненно напомнил дымки, вылетевшие из дула его пистолетов во время нападения на карету, потому что он завел речь о встрече с разбойниками.
Послушать его, так выходило, что больше всего он сожалеет о том, что был сброшен с седла в самом начале схватки и не мог разглядеть лица знаменитого атамана, о подвигах которого ходило столько рассказов. Будучи сам честнейшим человеком в мире и неспособный ни на какое воровство, г-н Аркнэн был полон снисходительности и даже восхищения к тем, кто присваивают себе чужое имущество вооруженной рукою, с помощью в некотором роде военных приемов. Аркнэн питал к джентльменам с большой дороги уважение, которое он не в силах был побороть в себе. Зато он испытывал глубокое презрение к мелким воришкам и карманникам, которые действуют как настоящие мошенники, путем хитрости и проворства рук, которые очищают карманы прохожих, обманно проникают в дома, чтобы похитить оттуда драгоценности и деньги, и тащат все, что попадется им под руку. Эти лоскутники вызывали крайнее отвращение у Аркнэна, но он не мог отказать в уважении, и даже больше, чем уважении, людям, которые, на большой дороге или в лесу, приставляют пистолет к виску путешественника, и, учинив свое дело, вступают в перестрелку с жандармерией, образуют отряды и открыто сражаются, ведя своего рода партизанскую войну. Они ведут себя так, как наши солдаты вели бы себя во вражеской стране. Они изобретательны на всякие хитрости и затеи и умеют при случае не щадить своей жизни. Они применяют по отношению к публике, у которой они вымогают деньги, вольности может быть, достойные порицания, но не содержащие в себе ничего резкого. Это не простые грабители, но люди более высокой породы, вовсе не плуты и не мошенники, от которых их отделяет и над которыми возвышает их звание Разбойников.