Победное шествие магометанской культуры и набеги викингов соприкасались не только во времени, но и в пространстве. В Биармии сталкивались не только пытливый дух, но и торговые интересы, сталкивались здесь и мечи. Высекаемые ими искры ничего не освещали. Эйрик Бледокс Эйрик Кровавая Секира - опустошал побережье Ледовитого моря за несколько лет до того, как Ибн Фадлан достиг Болгарского царства, а через три десятилетия была разграблена сама столица. И у этого события был свой свидетель. "До 965 года это был знаменитый город, ибо это был их торговый центр, - пишет Ибн Хаукаль, - но затем в 965 году россы сровняли его с землей, они же основательно разрушили Атил 2 и, разделившись на две группы, продолжали свой поход на Рим и Андалузию".
Совсем другой результат принесла встреча магометан и викингов в столице сицилийских норманнов - Палермо. Влюбленный в морские путешествия король Рожер II призвал к своему двору ученого араба по имени Абу Абдаллах Мухаммед Ибн Идрис, известного под именем аль-Идриси писателя. Будущий друг короля родился в 1100 году на берегу Гибралтарского пролива, в прославленном городе Сеуте, где увлекались науками, высоко чтили греческую культуру и с благоговением относились к Платону и Аристотелю. Плодом их пятнадцатилетнего {44} самоотверженного труда явилась гигантская географическая карта, выгравированная на серебре, а за несколько недель до смерти короля было написано и пояснение к ней, в котором впервые описаны река Пярну на одном конце света и река Амур на другом. Это событие куда значительнее сверкающей игры искр, высекаемых мечами Биармии, это итог всей истории открытий в эпоху античного мира и раннего средневековья; но, как всякий итог, он одновременно и эпилог, и торжественное приглашение в неведомое завтра.
Среди многих других, кто принял это приглашение, был любитель приключений Брунель.
Только теперь Кадри сделала свое дело и может уйти. А если все же спросить ее, почему в тот ветреный день стояла она в гавани Курессааре? Но если мы зададим этот вопрос, не значит ли это, что мы уже знаем ответ? Ведь там, где начинается вопрос, кончается неведение.
И все же попробуем спросить ее об этом. Правда, мы убедились бы в том, что каждому, кто вздумал бы ее спрашивать, Кадри ответила бы по-разному и при этом никому бы не солгала. Ворчливому Клаусу Кадри сказала бы, что остановилась передохнуть - корзина с рыбой и впрямь была тяжелой; маленькой девочке показала бы на похожих на вымпел парусника длиннокрылых чаек, кружащих вокруг мачты "Уллабеллы"; священнику Юри Кууру напомнила бы, что завтра постный день - день принятия рыбной пищи; а если бы с этим вопросом к ней обратился бравый матрос, Кадри вообще ничего бы не ответила, а поспешно схватила бы свою корзину и убежала прочь. Может быть, это и был бы самый точный ее ответ? Нет, все они одинаково точны. Позволим же Кадри вернуться в ее время, отдаленное от нас четырьмя веками. Всматриваясь в те далекие времена из нашей сегодняшней близи, трудно отличить ее от Балаха или Брунеля, они сливаются, как рябь на синей поверхности моря, как камни в серой плитняковой стене. Может быть, Кадри следует сравнить с известковым раствором, скрепляющим два камня? Но если так, то история несправедлива к ней, как была несправедлива жизнь: ведь Балаха и Брунеля она признала своими детьми, Кадри же в лучшем случае осталась безымянным найденышем. Но что стало бы с {45} камнями без скрепляющего их раствора? Они валялись бы на берегу, и волны с плеском омывали бы их, засасывая все глубже и глубже, постепенно превращая в песок.
Не поставить ли на этом точку?
Нет, лучше вернемся обратно в корчму города Курессааре, ведь мы не лишены любопытства. Постель корчмаря Клауса тоже пуста. Он сидит в темноте, прижав ухо к замочной скважине, но тихое похрапывание свидетельствует о том, что к Северо-Восточному проходу корчмарь относится без особого интереса. Если бы Брунель внезапно открыл дверь, корчмарь с грохотом повалился бы в комнату, а это и в шестнадцатом веке считалось весьма постыдным. Но Брунель не собирается открывать дверь. Он рассказывает свою историю, а перо Балаха так и летает по бумаге. Неоперившимся юнцом высадился Брунель с одного из первых голландских кораблей на норманнское побережье Кольского полуострова. Торговые люди оставили его изучать русский язык в старом Холмгарде, который теперь все чаще, по примеру московитов, называют Холмогорами, хотя никаких гор там нет и в помине, есть только остров - "holm". Все было бы хорошо, если бы не доносы святош. Может быть, их натравили конкурирующие английские купцы? И вот арест, зимний санный путь в Москву, снова допросы, пять лет в Ярославском каземате. И вдруг старый Аника Строганов. Каким только чудом старик разнюхал о нем? "Ты говоришь на нашем языке как русский, а на языке пришлых чужаков как немчура или инглисман..." Взятка, выкуп, первая торговая поездка со строгановской пушниной в Дордрехт. Из Парижа через Дерпт и Нарву обратно к зырянам, вниз по Печоре к Ледовитому морю, оттуда в устье Оби. Рассказы охотников-зырян о Великой реке ("... странно, здесь эта служанка и корчмарь употребляют слова, так похожие на слова зырян..."). Чашка из китайского фарфора в руках вождя. Она доставлена с юга, видимо, по Индийской протоке или с самого Катай-озера, где, как говорят, находится китайская столица Ханбалык. "Разве это не верное тому доказательство?" - внушал он Семену Строганову, остановившись на обратном пути в Сольвычегодске, столице северных владений Строгановых. "Сам бог карает моих братьев-обидчиков", - радостно вздохнул Семен, осеняя себя широким крестным знамением. Старого Анику Строганова призвал господь бог, и {46} братья, делившие наследство, отобрали у Семена плодородную Пермь. Пермяцкий край, однако, больше Англии и Шотландии, вместе взятых, граничит он с рекой Камой и с Каменным Поясом, или Уралом, как вслед за уграми стали называть теперь эти горы. В довершение всего племянники собирались пробиваться еще дальше, к знаменитым торговым путям Азии. Они даже нашли подходящего атамана, который стратегии и боевому строю учился в Ливонин, воюя против шведских рыцарей и польской шляхты, хотя сам, как поговаривали, был всего-навсего речным пиратом, а когда жизнь прижимала, случалось, грабил и на больших дорогах; верный подданный царя, пока того нет поблизости, а по сословию вольнее вольного - "казак", как называют их по-турецки. Теперь, говорят, будто этот Ермак Тимофеевич собирает под своим знаменем ливонцев, литву и татар, чтобы идти с ними против сибирского царя, даже у Семена Строганова требовали денег для крестового похода против неверных, это, мол, не в счет, что сам он сидит здесь, на Севере, несолоно хлебавши на своих солеварнях. И показалась ему божьим знамением весть о том, что в Китай можно попасть прямо отсюда, с Севера, по морю, может быть, даже быстрее, чем если добираться туда через леса и горы... На следующий же день Брунель поехал дальше, с бумагой на груди, в которой говорилось, что ему дается право нанимать кораблестроителей и моряков, знакомых с высокими широтами, с которыми он в будущем году без лишнего шума отправится по реке Виене в море, без шума, но и без промедления, с полным грузом поплывет он под парусами на восток, через Железные Ворота, по Северо-Восточному проходу, пока на берегу справа не покажется белокаменный Ханбалык, квадратный, как шахматная доска, в каждом углу по белой надвратной башне, и под их защитой гуляют принцы и князья, окруженные свитой, которая держит над головами знати шелковые зонтики на длинных шестах...
Брунель рывком распахнул дверь. Клаус с грохотом повалился в комнату, а мы, воспользовавшись переполохом, лучше скроемся, унося с собой мечты Брунеля, хотя они и построены на песке. Сколько раз еще нам будут встречаться иные мечтатели и иные мечты, построенные на песке. И чем больше будет их, тем быстрее уплотнится песок в песчаник, и окаменеет, и превратится в скалу. {47}
СЛЕДЫ
Солнце палит нещадно, и уже невольно начинаешь искать какой-нибудь предлог, солнечные очки, холодный душ, шезлонг. Флаг колышется только потому, что движется корабль. Палуба зеленая. Прищуришь глаза, и кажется: как железная трава. Кормовая волна берет начало от носа "Вилян" и похожа на исполинскую елку - чем дальше за кормой, тем шире она разветвляется. Сегодня в Баренцевом море это единственная волна. Время от времени мы пересекаем пенные струи - следы прошедших здесь кораблей, давно скрывшихся за горизонтом. Странно, что море так долго хранит следы.