Вагабундова.
Никакого сомненья!
Но я рада услышать профессиональное мненье.
Входят тетя Женя и дядя Поль. Она: пышная, в шелковом платье, была бы в чепце с лентами, если бы на полвека раньше. Он: белый бобрик, белые бравые усы, которые расчесывает щеточкой, благообразен, но гага.
Тетя Женя.
Неужели это все правда? Бежал с каторги? Пытался ночью вломиться к вам?
Вера.
Глупости, тетя Женя. Что вы слушаете всякие враки?
Тетя Женя.
Хороши враки! Вот Поль его сегодня... Сейчас он это сам расскажет. Он мне чудесно рассказывал. Услышите. (Антонине Павловне.) Поздравляю тебя, Антонина, хотя едва ли это уместно сегодня. (Любови, указывая на Шнап.) С этой стервой я не разговариваю. Кабы знала, не пришла... Поль, все тебя слушают.
Дядя Поль.
Как-то на днях...
Тетя Женя.
Да нет, нет: нынче...
Дядя Поль.
Нынче, говорю я, совершенно для меня неожиданно, я вдруг увидел, как некоторое лицо вышло из ресторана.
Вагабундова.
Из ресторана?
Так рано?
Наверное, пьяный?
Антонина Павловна.
Ах, зачем ты меня так балуешь, Женечка? Прелесть! Смотри, Любушка, какие платочки.
Элеонора Шнап.
Да. Плакать в них будете.
Дядя Поль.
Делая поправку на краткость моего наблюдения и быстроту прохождения объекта, утверждаю, что я был в состоянии трезвом.
Тетя Женя.
Да не ты, а он.
Дядя Поль.
Хорошо: он.
Вера.
Дядя Поль, тебе это все померещилось. Явление не опасное, но нужно следить.
Любовь.
Вообще это все не очень интересно... Что тебе можно? Хочешь сперва торта? Нам сейчас мама будет читать свою новую сказку.
Дядя Поль.
Мне так показалось, и нет такой силы, которая могла бы меня заставить изменить показание.
Тетя Женя.
Ну-ну, Поль... продолжай... ты теперь разогрелся.
Дядя Поль.
Он шел, я шел. А на днях я видел, как расшиблась велосипедистка.
Вагабундова.
Положение ужасно!
Надо уезжать -- это ясно!
Всем!
А я еще этого съем.
Антонина Павловна.
Может быть, Любушка, подождать, пока все придут?
Любовь.
Нет-нет, ничего, начни.
Антонина Павловна.
Что ж, приступим. Итак, этой сказкой или этюдом завершается цикл моих "Озаренных Озер". Поль, друг мой, садись, пожалуйста.
Дядя Поль.
Предпочитаю стоять.
Звонок.
Тетя Женя.
Не понимаю. Он это рассказывал так красочно, так хорошо, а теперь у него что-то заскочило. Может быть, потом разойдется. (Мужу.) Ты мне не нравишься последнее время.
Входит Ревшин, пропуская вперед старушку Николадзе, сухонькую, стриженую, в черном, и Известного писателя: он стар, львист, говорит слегка в нос, медленно и веско, не без выигрышных прочищений горла позади слов, одет в смокинг.
Антонина Павловна.
А, наконец!
Писатель.
Ну что же... Надо вас поздравить, по-видимому.
Антонина Павловна. Как я рада вас видеть у себя! Я все боялась, что вы, залетный гость, невзначай умчитесь.
Писатель.
Кажется, я ни с кем не знаком...
Николадзе.
Поздравляю. Конфетки. Пустячок.
Антонина Павловна.
Спасибо, голубушка. Что это вы, право, тратитесь на меня!
Писатель (Вере).
С вами я, кажется, встречался, милая.
Вера.
Мы встречались на рауте у Н. Н., дорогой Петр Николаевич.
Писатель.
На рауте у Н. Н. ... А! Хорошо сказано. Я вижу, вы насмешница.
Любовь.
Что вам можно предложить?
Писатель.
Что вы можете мне предложить... Нда. Это у вас что: кутья? А, кекс. Схож. Я думал, у вас справляются поминки.
Любовь.
Мне нечего поминать, Петр Николаевич.
Писатель.
А! Нечего... Ну, не знаю, милая. Настроение что-то больно фиолетовое. Не хватает преосвященного.
Любовь.
Чего же вам предложить? Этого?
Писатель.
Нет. Я -- антидульцинист: противник сладкого. А вот вина у вас нету?
Антонина Павловна.
Сейчас будет моэт, Петр Николаевич. Любушка, надо попросить Ревшина откупорить.
Писатель.
А откуда у вас моэт? (Любови.) Все богатеете?
Любовь.
Если хотите непременно знать, то это виноторговец заплатил мужу натурой за поясной портрет.
Писатель.
Прекрасно быть портретистом. Богатеешь, рогатеешь. Знаете, ведь по-русски "рогат" -- значит "богат", а не что-нибудь будуарное. Ну а коньяку у вас не найдется?
Любовь.
Сейчас вам подадут.
Вагабундова.
Петр Николаевич, извините вдову...
Вижу вас наконец наяву.
Страшно польщена.
И не я одна.
Все так любят ваши произведенья.
Писатель.
Благодарю.
Вагабундова.
А скажите ваше сужденье...
Насчет положенья?
Писатель.
Насчет какого положенья, сударыня?
Вагабундова.
Как, вы не слыхали?
Вернулся тот, которого не ждали.
Антонина Павловна (взяла у Марфы из рук).
Вот, пожалуйста.
Писатель.
Да, мне об этом докладывали. (Любови.) А что, милая, поджилочки у вас трепещут? Дайте посмотреть... Я в молодости влюбился в одну барышню исключительно из-за ее поджилочек.
Любовь.
Я ничего не боюсь, Петр Николаевич.
Писатель.
Какая вы отважная. Нда. У этого убийцы губа не дура.
Николадзе.
Что такое? Я ничего не понимаю... Какая дура? Какой убийца? Что случилось?
Писатель.
За ваше здоровье, милая. А коньяк-то у вас того, неважнец.
Элеонора Шнап (к Николадзе).
О, раз вы ничего не знаете, так я вам расскажу.
Вагабундова.
Нет, я.
Очередь моя.
Элеонора Шнап.
Нет, моя. Оставьте, не мешайтесь.
Любовь.
Мамочка, пожалуйста.
Антонина Павловна.
Когда вы пришли, Петр Николаевич, я собиралась прочитать присутствующим одну маленькую вещь, но теперь я при вас что-то не смею.
Писатель.
Притворство. Вам будет только приятно. Полагаю, что в молодости вы лепетали между поцелуями, как все лживые женщины.
Антонина Павловна.
Я давно-давно это забыла, Петр Николаевич.
Писатель.
Ну, читайте. Послушаем.
Антонина Павловна.
Итак, это называется "Воскресающий Лебедь".
Писатель.
Воскресающий лебедь... умирающий Лазарь... Смерть вторая и заключительная... А, неплохо...
Антонина Павловна.
Нет, Петр Николаевич, не Лазарь: лебедь.
Писатель.
Виноват. Это я сам с собой. Мелькнуло. Автоматизм воображения.