ПРИМЕЧАНИЯ
Глава четырнадцатая
УЧИТЕЛЬ И УЧЕНИКИ
1. Джатаки впоследствии были объединены в сборники. См. русский перевод Ф. Волковой; Арья Шура, Гирлянда Джатак, М., 1962. О популярности Будды-проповедника см.: Махапариниббана, V, 41; II, 16-26; Сутта-Нипата, III, I, 4; Асвагоша, с. 201.
2. Mahavagga, I, 54; Сутта-Нипата, II, 2-8; Асвагоша, с. 202.
3. Асвагоша, с. 207.
4. Пратимокша, VIII. СПб., 1869. Русский пер. И. Минаева. Ср.: Махапариниббана, V, 23.
5. Сутта-Нипата, IV, 9, 1; Джатака, 536; Lalitavistara, XV; Maghima-Nikaya, 7.
6. Маха-Суддасана, I, 20.
7. Махапариниббана, II, 9.
8. Mahavagga, VIII, 23, 1.
9. Udana, II. На воззрениях Гаутамы, вероятно, отразились "республиканские" тенденции, свойственные многим кшатриям.
10. Дхаммапада, 320, 129, 222; Сутта-Нипата, IV, 16, 7.
11. Г. Ольденберг. Будда, с. 393.
12. Сутта-Нипата, II, 7, 7; III, 9, 18.
13. Maghima-Nikaya, 84, 2; Сутта-Нипата, I, 7, 21; Дхаммапада, 385.
14. Сутта-Нипата, III, 2, 9.
15. Сутта-Нипата, II, 7, 13; Махапариниббана, I, 4; Дхаммапада, 108; Anguttara-Nikaya, X, 13.
16. Дхаммапада, 105. Гандхарва - ангел древнеарийской мифологии. Кто бы ни подразумевался здесь под словом "Бог", смысл изречения от этого не меняется.
17. Anguttara-Nikaya, III, 65, 3.
18. Сутта-Нипата, VIII, 8, 9.
19. Тевиджа, I, 10, 25.
20. Пратимокша, 10.
21. Сутта-Нипата, I, 4.
22. Дхаммапада, 91.
23. Maghima-Nikaya, 89.
24. Дхаммапада, 197-200.
25. См.: В. Кожевников. Буддизм в сравнении с христианством, т. II, с. 2 сл.
26. Mahavagga, X, 1,1 сл.
27. См.: Дхаммапада, 300. Слова, навеянные, вероятно, этим эпизодом.
Глава пятнадцатая
ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ ГАУТАМЫ
Восточная Индия около 490-483 гг. до н.э.
Мгновенно, мгновенно все состав
ленное; жизнь в нем повита смертью;
все разрушается, созидаясь; блаженно
притекшее к месту покоя!
Маха-Суддассана, II, 42
Сколько бы мудрой осторожности ни проявлял Гаутама, он не смог совершенно избежать трений с брахманами-жрецами, которые не желали мириться с новым учением. Ведь оно отрицало их привилегии, не придавало значения кастовым различиям, отрицало обряды и авторитет Вед. Но, к счастью для Гаутамы, брахманы не были организованы и не имели возможности действенно противостоять кшатрийскому реформатору. Единственное, что им оставалось, это попытаться настроить толпу против желтых ряс и их пропаганды/1/. Происки возымели действие, и хотя буддийская литература глухо говорит об этих подробностях, монахов, без сомнения, стали встречать во многих местах с недоверием и даже враждебностью. Нередко при появлении бхикшу на улицах раздавались крики: "Вон они, эти лысые святоши, эти нахальные канальи! Созерцанье, созерцанье! Они, видите ли, им только и дышат, согнувши спины, потупивши взоры, они смакуют созерцанье!" Монахи старались кротко сносить нападки и не отвечать на оскорбления.
Все это было бы не худшей из бед, если бы внутри самого ордена сохранялись мир и тишина. Но это было не так. Гаутама старел, и ему все труднее становилось держать общину в руках.
Особенно много огорчений причинил учителю его двоюродный брат Девадатта, которого иногда называют "буддийским Иудой". "Когда глупец на свое несчастье овладевает знанием, - говорил учитель, - оно уничтожает его удачливый жребий, разбивая ему голову. Он может возжелать неподобающего ему положения среди бхикшу, и власти в монастырях, и почитания среди других родов"/2/. Так именно произошло с Девадаттой. Оказавшись в ордене, он продолжал мучительно завидовать брату. Каких только способов не измышлял он для того, чтобы умалить его роль в Сангхе! То, сетуя на преклонный возраст Гаутамы, он предлагал отстранить его от главенства, то прибегал к интригам при Магадхском дворе, то пытался воспользоваться разногласиями среди учеников.
Мы уже видели, как часто шел Гаутама навстречу пожеланиям и советам в устройстве ордена. Особенно много облегчений допускал он в уставе личного аскетизма для монахов. Это давно вызывало ропот у тех учеников, которые прошли суровую школу подвижничества. Девадатта воспользовался этим, чтобы создать в ордене оппозицию. Он надеялся, что народ поддержит его, так как смягченный устав Будды нередко вызывал насмешки со стороны мирян.
Действуя уговорами, лестью, хитростью, Девадатта сумел сплотить вокруг себя большую группу, которая, к немалому огорчению Гаутамы, покинула орден. В этой новой Сангхе были установлены более строгие правила и более частые исповеди. Впрочем, скоро любимые сподвижники Гаутамы Шарипутта и Могаллана сумели убедить заблудших вернуться. Тогда раскольник пошел уже на крайние меры. Как рассказывают легенды, он несколько раз покушался на учителя: скатил на него огромный камень, выпустил разъяренного слона, подсылал к Будде убийц. Разумеется, все эти попытки оказались тщетными. Камень чудесным образом раскололся, слон из свирепого стал кротким, убийцы с покаянными воплями склонились к ногам Будды/3/.
В легендах смерть Девадатты окружена всевозможными ужасами, однако в древнейших текстах о его гибели не говорится. А из того, что Будда перед смертью выражал опасения по поводу честолюбцев, можно заключить, что Девадатта или его сторонники пережили Гаутаму.
x x x
Но не только эти монашеские распри наложили грустный отпечаток на закатные дни Будды. Незадолго до смерти, как говорят, он стал свидетелем разгрома своей родины/4/.
Шакийские раджи, правившие в Капилавасту после Шуддходаны, никак не могли примириться со своим полузависимым положением. Их воинственный характер при сравнительной малочисленности племени уже однажды поставил шакиев на грань гибели. Хотя Будда и старался подавить в себе все привязанности, но, узнав, что войска кошальского раджи двинулась на Капилавасту, он поспешил навстречу. И на этот раз авторитет мудреца спас его строптивых родичей. Но когда прошел слух, что кошальцы снова выступили в поход, Гаутама сказал: "Ничто не поможет. Шакии не избегнут своей судьбы".
Капилавасту пал. Оставшиеся в живых обитатели его бежали в Непальские горы. Вокруг стен лежали груды трупов. Враги уводили пленных. Еще стонали люди, изрубленные на куски. И тогда среди этого царства смерти появился старый мудрец. Ничем не выказал он своей скорби и, казалось, спокойно смотрел на развалины города, где когда-то играл в детстве. Но старость остро и живо ощущает свои связи с давно минувшими днями. Быть может, вид истерзанной, превращенной в труп родины напомнил Гаутаме, что и его час недалек. Какие видения проходили тогда перед его мысленным взором? Вспомнил ли он отца, Яшодхару, свой дворец и пруд, заросший лотосом? А может быть, он настолько отрешился от всего земного, что вид шевелящихся окровавленных тел и обгорелых руин оставался для него лишь докучным призраком?