- Тебе не нравится этот порядок?
- Нет, и тысячу раз нет.
- Ты можешь предложить что-нибудь лучше? Существующая система возникла не по прихоти случая. Она выстрадана в мучительной, порой кровавой борьбе, воплощая в себе наиболее разумное соответствие исходной, базовой природе человеческой личности. Это как аксиома. Одни личности готовы отдавать другим больше, чем брать себе. Среди них нередки и самопожертвователи. Другие личности стремятся подняться над другими, без чего жизнь теряет для них всякую привлекательность, становится лишённой стимула и смысла. Третьи - нечто промежуточное или нейтральное. Большой их части достаточно просто жить. И это базовые, сущностные характеристики всякой личности. Они не уничтожаются каким угодно воспитанием, образованием и развитием культуры, но постоянно воспроизводятся на каждом новом витке цивилизации. Что же остаётся? Создать братство альтруистов и окончательно подавить эгоистов? Такие теории и эксперименты неоднократно осуществлялись в прошлой истории. Но только альтруисты начинали брать верх, как росло ожесточённое сопротивление эгоистов. Возникала дилемма: отступить или подавить сопротивление. И тут же находилась особая, худшая часть эгоистов, которая, кто искренне, а кто маскируясь, жестоко подавляла сопротивляющихся, прикрываясь призывами свободы, равенства и братства. Распространить эти идеалы на абсолютное большинство без власти и насилия оказывалось невозможным. А вкусившие власти никогда добровольно от неё не отказывались. На Почве власти вновь вырастало неравенство и расцветал эгоизм. Против него боролись уже другие поколения альтруистов. В общем, заколдованный круг. Впрочем, однажды он чуть не разорвался всемирным пожаром ядерной войны. Остановил страх всеобщего уничтожения. К тому же хищническая эксплуатация природы настолько нарушила её равновесие, что жизненно необходимым стало всепланетарное сотрудничество в деле сохранения среды обитания.
- Только это сотрудничество родило жесточайшую диктатуру, которая запретила людям иметь детей без предварительного получения лицензии на рождение.
- Всё это в прошлом. Сейчас, как ты знаешь, никаких лицензий не требуется.
- Естественно, после того как у многих женщин подорван природный инстинкт материнства. Теперь многие вообще отказываются рожать, а добрая половина человеческого рода выращивается в пробирках методом искусственного оплодотворения. Не знаю, можно ли выращенных таким способом в полном значении этого слова отнести к людям?
- Почему бы и нет. Ведь это же не искусственные люди. Они по-прежнему получаются от родительских пар, как и тысячелетия назад. Только зародыш питается и растёт в искусственно созданной среде, практически мало чем отличающейся от естественной.
- Но нам с тобой повезло, мы, к счастью, произошли не из инкубатора.
- Что делать? У каждого своя судьба. Но насильно принуждать женщину к деторождению - это дико. Если же многие отказываются рожать, а оптимальную численность населения поддерживать надо, то остаётся одно-искусственное воспроизведение рода.
- А если нравы изменятся? И каждая женщина, как в далёком прошлом, захочет иметь по несколько детей? Тогда опять будут введены ограничения рождаемости?
- Естественно. Ведь ресурсы планеты при их сохранении на постоянно возобновляемом уровне способны обеспечить процветающую жизнь строго лимитированному количеству людей, где-то около трёх миллиардов.
- Ты считаешь свою жизнь процветающей?
- В материальном плане, конечно.
- А в духовном?
- Это зависит не столько от условий, сколько от внутреннего развития. Здесь передо мной непочатый край работы.
- Но разве состояние духа не зависит от состояния плоти, от окружающих нас условий, от духовно-психологической атмосферы общества.
- В определённой мере, конечно. И чем слабее дух, тем эта зависимость сильнее.
- Тогда, как ты расцениваешь свои условия именно для духовного развития?
- Как блестящие. Я обладаю для самосовершенствования всем, но, увы, так мало пользуюсь предоставленными мне возможностями.
- А, может быть, наоборот, вседозволенность и роскошь лишь расслабляют твой дух.
- О какой вседозволенности и роскоши ты говоришь?
- О твоём огромном капитале, о наследственном острове со старинными замками, о тех сокровищах искусства, которые переполняют их хранилища и, конечно же, о колоссальной библиотеке, одной из лучших в мире.
- И ты думаешь, что я пользуюсь всем этим?
- Почему же нет?
- Ошибаешься. Я давно уже не была на том острове. Он законсервирован. Для его поддержания в состоянии активной жизни потребовалась бы масса слуг. А это большие расходы. Зачем же зря истощать основной капитал? Как видишь, я жадновата.
- Для кого же ты сбережёшь все эти ценности? Может быть для потомков?
- Не обязательно. Могу и отдать на достойное дело. Например, на строительство твоего храма искусств.
- Тогда я ещё интенсивнее возьмусь за разработку проекта. Думаю, что через месяц он будет готов. Но не пожалеешь ли ты потом, Эми.
- Не торопись, Арт. Когда твой храм созреет так быстро и будет воплощён в камень, в твоей голове, наверняка, созреет ещё более совершенный проект. Вот тогда пожалеем мы оба. Ты - о том, что не сможешь воплотить свой замысел. Я же о том, что уже не смогу тебе больше помочь. Потому я даю тебе пять лет срока. Сотвори проект и попробуй добиться его общественного признания с тем, чтобы ассигнования на строительство выделили из общественных ресурсов. И если тебе несколько раз откажут, то тогда я профинансирую твой проект.
- Но ты же знаешь, насколько предвзяты эти общественные комиссии, какую роль во всём этом играет пресса и телевидение.
- Всё это так, но даже безнадёжная борьба за реализацию идеи способствует её оттачиванию, вплоть до завершённости. И помни, я готова пожертвовать своё состояние лишь на совершенный проект, в котором ты сумеешь выразить всего себя.
- А если мне этого не удастся?
- Всё будет зависеть от твоей решимости, Арт.
- Знаешь, в будущем я могу стать обладателем капитала, в сравнение с которым все твои накопления покажутся весьма незначительными.
- Что ты имеешь в виду, Арт?
- Недавно объявился мой троюродный дядя и сделал меня своим единственным наследником. Я, конечно, желаю ему многих лет жизни, так что даже и не хочу помышлять о возможности воспользоваться наследством для осуществления моего проекта. Он такой милый и симпатичный человек, к тому же, один из величайших умов современности. Только поразительная скромность удерживает его вдали от сияния мировой славы. Вот, посмотри на его портрет.
С этими словами Арт достал стереоскопическое фото мужчины, на худощавом лице которого горели большие, несколько продолговатые глаза.
Бросив взгляд на изображённое на нём лицо, Эми вся содрогнулась и сдавленно вскрикнула:
- Нет, не может быть!
- Ты его знаешь?
- Нет, точнее не совсем.
В этот момент перед Эми, словно сон наяву, развернулось то кошмарное сновидение, которое преследовало её уже не один раз. Она подходит с Артом к никогда не виданному наяву храму, тот крепко держит её за руку. Потом они входят в храм и идут долго-долго, среди светящихся изнутри каким-то загадочным светом бесчисленных колонн. Наконец, подходят к алтарю. Здесь Арт оставляет её одну и медленно поднимается по двадцати двум ступеням и склоняется перед алтарём. Наступает жуткая тишина, которая, кажется, длится вечно. Резким движением Арт отворачивается от алтаря, вскакивает на ноги и лёгкой походкой сбегает к ней. Их глаза встречаются. И, о ужас! Это не глаза Арта. Это глаза мужчины, которого она только что видела на портрете. В этом не может быть никакого сомнения. Такое не забывается. И эти расчётливо жестокие глаза глядят на неё холодно, как на очередную помеху на пути их хозяина. Нет, это не Арт! Хотя внешность его, но манера держаться, походка и жесты уже совсем другие. Он делает резкое движение правой рукой от левого плеча вниз. В этот момент пол под её ногами проваливается, и она падает в бездну, исступлённо крича... и просыпается.