Роммель: – Фюрер поставил меня перед выбором – принять яд или предстать перед Народным трибуналом. Генералы привезли сильнодействующий яд – полный паралич через три секунды. Меня обвиняют в соучастии в покушении…
Фрау Роммель: – Кто выдал тебя?
Роммель: – Штюльпнагель, Шпайдель или Хофакер – кто-то из них троих дал показания. Думаю, что кроме этого, я еще фигурировал в списках Герделера как будущий рейхспрезидент!
Фрау Роммель: – Что ты ответил им на все эти обвинения?
Роммель: – Я сказал, что не могу поверить в то, что это правда. Предположил, что эти показания были «выколочены» костоломами из гестапо…
Фрау Роммель: – Что же нам теперь делать, Эрвин?
Роммель: – Я не боюсь трибунала и готов ответить за свои поступки. Все, что я собирался сделать, было направлено на пользу Германии и ее народа. Но я абсолютно уверен в том, что мне не дадут возможности благополучно добраться до Берлина – просто «ликвидируют» в пути.
…Теперь я понимаю, что подразумевал Бургдорф под «новым назначением» пару дней тому назад – речь шла о моих похоронах! Представь себе, они уже расписали церемонию погребения…
Ни о чем не подозревавший Манфред в поисках родителей заглянул в спальную комнату – увидел заплаканную мать, побледневшего отца и едва не лишился чувств от потрясения, когда услышал переданное генералами «иудино послание» диктатора:
– Гитлер приказал передать, что в случае моей добровольной смерти семью никто не тронет. Наоборот, государство позаботится о вас…
Роммель попрощался с женой и сыном, вышел в соседнюю комнату и в последний раз переговорил со своим адъютантом Алдингером. Свалился с плеч страшный груз неопределенности последних недель и месяцев – его судьба была решена, и обратного пути не было. Маршал положил руку на плечо адъютанта и тихо произнес:
– Вот все и закончилось, гауптман. Фюрер приказал мне умереть. По пути в Ульм генералы дадут мне яд. Бургдорф обещает, что я умру быстро и безболезненно, а потом мне полагаются государственные похороны с воинскими почестями. Гитлер обещал безопасность жене и сыну, им даже будут выплачивать пенсию после моей смерти.
Гитлер принял окончательное решение, а альтернатива – Народный трибунал с заранее предопределенным приговором, неминуемый расстрел и преследование семьи. Меня особо предупредили, что все выезды из Герлингена контролируются гестапо. Если бы я даже надумал связаться с армией, то телефон блокирован. Я сказал жене, что для нас это единственный приемлемый выход. На мне нет вины – я не замешан ни в каком преступлении. Я служил фатерланду всю свою сознательную жизнь.
Полагаю, что приблизительно через полчаса вам позвонят и сообщат о несчастном случае или скоропостижной смерти…
УБИЙСТВО РОММЕЛЯ
Дальнейшие события описала сама фрау Роммель:
…Муж, Манфред и гауптман Алдингер вышли в сад, где их нетерпеливо поджидали генералы Бургдорф и Майзель. Потом они направились к легковой машине, которая стояла у садовых ворот. Манфред заметил, что за рулем сидел эсэсовец. Муж сел на заднее сидение, следом за ним оба генерала. Машина развернулась и поехала в сторону Випингена – Блаубойрена. Я до сих пор так и не знаю, как все это происходило…
…Еще когда генералы Бургдорф и Майзель разговаривали с мужем в кабинете, нам звонили наши герлингенские друзья и предупреждали, что рядом с нашим домом появились грузовики с эсэсовцами, перекрыто магистральное шоссе и блокированы выезды из городка.
Вскоре появился адъютант генерала Майзеля. Я отказалась принимать его, и с ним беседовал гауптман Алдингер. Офицер сообщил, что «неожиданно» мужу стало нехорошо и его в бессознательном состоянии доставили в резервный госпиталь «Вагнершуле» в Ульме. Предварительный диагноз медиков – эмболия (закупорка сосудов головного мозга)…
…Сразу после этого позвонил комендант Ульма, оберст Куцнани. Он не подозревал об истинной подоплеке событий и был искренне потрясен трагической гибелью мужа. Он рассказал мне, что Бургдорф звонил в Ставку и ОКВ и сообщил им о кончине генерал-фельдмаршала. От них он получил указания начать подготовку церемонии государственных похорон…
…Вечером я, сын и гауптман Алдингер поехали в Ульм. Нас принял дежурный врач и сообщил, что мужа привезли в госпиталь в 13.25, и в это же время он зафиксировал остановку сердца. Попытки реанимации – укол кардио-стимулирующих препаратов в сердечную мышцу и прямой массаж сердца – не помогли…
…Вечером следующего дня мы встречали на вокзале Ульма мою свояченицу. Днем гауптман Алдингер побывал в комендатуре в комитете по организации похорон. Мы с сыном ждали его в машине. Неожиданно появился генерал Майзель и выразил свои соболезнования, но я сделала вид, что не вижу протянутой для рукопожатия руки…
…Мы со свояченицей поехали в госпиталь «Вагнершуле». Там в маленькой комнате стоял гроб с телом моего покойного мужа. Как и в прошлый раз меня потрясло совершенно несвойственное ему при жизни выражение лица – навечно застывшие ненависть и презрение…
В ходе расследования по «делу Роммеля» американская военная прокуратура установила имя «эксперта по ядам» Главного управления имперской безопасности (РСХА), которому была поручена ликвидация генерал-фельдмаршала. Я держал в руках подписанный протокол допроса, в котором убийца изложил суть полученного задания и поэтапный хронометраж oперации. Из документа следует, что перед «зачисткой» Роммеля отравитель аналогичным образом расправился как минимум еще с одним высокопоставленным военным. Сопровождавшие Бургдорфа и Майзеля эсэсовцы получили категорический приказ застрелить маршала «при попытке к бегству» в том случае, если он откажется принимать яд. Подтвердились предположения Роммеля о том, что «ему не дадут возможности благополучно добраться до Берлина» – Гитлер и его окружение решили не доводить дело до суда. План убийства был расписан поминутно – в контрольный срок уже мертвого Роммеля привезли в резервный госпиталь «Вагнершуле», а заранее предупрежденный главврач, доктор Канцлер (Герлинген), выписал свидетельство о смерти.
БЕРЛИН ЗАПРЕЩАЕТ ВСКРЫТИЕ
Время убийства, 14 октября, было выбрано не случайно. Смерть маршала не должна была вызвать сомнений и подозрений у специалистов-медиков, поскольку возможные осложнения в этот период в целом соответствовали клинической картине классической черепно-мозговой травмы: маршал благополучно миновал первый кризис непосредственно после ранения, а второй должен был наступить через три месяца – в середине октября. Эсэсовские убийцы тщательно заметали следы: от сфальсифицированного свидетельства о смерти до запрещения на вскрытие трупа – любой мало-мальски грамотный патологоанатом в состоянии отличить эмболию от отравления сильнодействующим ядом. Следователи американской прокуратуры установили, что эмиссары РСХА оказывали беспрецедентное давление на медицинский персонал госпиталя «Вагнершуле», и в первую очередь на врача, дежурившего в тот день в приемном покое госпиталя и пытавшегося оказать неотложную медицинскую помощь маршалу. Только через сутки после смерти Роммеля главврач госпиталя в Ульме первый раз осмотрел труп. Я встретился с ним через два года, в июле 1946 года. Несколько часов он рассказывал мне о драматических событиях, разыгравшихся той далекой военной осенью:
– У меня как у руководителя медицинского учреждения были бы серьезные неприятности, если бы по каким-то причинам я отказался от вскрытия умершего при не выясненных обстоятельствах пациента. Обычно приезжал патологоанатом из Штутгарта или Тюбингена и проводил вскрытие в городском морге Ульма. Если для оформления формальностей погребения срочно требовалось свидетельство о смерти, а вскрытие еще не было произведено, мы выдавали документ с диагнозом «паралич сердца» или «инфаркт», а потом в обязательном порядке вносили исправления в свидетельство. Если были сомнения в причинах, обостривших течение болезни и вызвавших летальный исход, вскрытие проводилось независимо от возраста и социального положения усопшего. И уж тем более мы бы сделали вскрытие генерал-фельдмаршала вермахта. Через 24 часа после смерти Роммеля я увидел гроб с его телом в небольшом подсобном помещении госпиталя. Мне сразу же бросился в глаза естественный цвет лица Роммеля – казалось, что он только что закрыл глаза и уснул. В клиническую картину смерти от сердечно-сосудистого заболевания не вписывались руки – их противоестественная тронутая разложением восковая бледность. Я узнал, что вскрытие не проводилось, и потребовал, чтобы городская комендатура прислала военврача. Через два часа у меня забрали историю болезни Роммеля и сказали, чтобы я занялся чем-нибудь другим. Мне сообщили, что всеми вопросами, связанными со смертью генерал-фельдмаршала, теперь будет заниматься Верховное главнокомандование сухопутных войск, и в его компетенции назначать или не назначать вскрытие. Насколько мне стало известно, Берлин запретил вскрытие трупа. Тело не было предано земле, а кремировано. Это наводило на некоторые размышления, но как главврач я был не в силах что-либо изменить. Тем более, что я получил недвусмысленное указание заниматься прямыми служебными обязанностями.