Еще глубже обозначились при свете лампы морщины на немолодом лице Уззиился, сиреневые тени разлились под глазами учителя.
"А вдруг Уззииль тоже не уцелеет в тринадцатый день? - со страхом подумал Мардохей. - Кто знает, сколько негодяев набросится на его дом, мечтая о грабаже и легкой поживе? А сколько других иудейских домов сгорит в этот день со всем нажитым добром? И мы ничего не можем сделать, кроме как сделать заповеди своим щитом..."
- Ты хотел о чем-то поговорить со мной? - спросил Уззииль, не поднимая глаз. - Можно пока я так посижу, Мардохей, я ведь все равно тебя вижу... Знаешь, что-то теперь у меня к вечеру стали сильно болеть глаза.
- Видишь?.. - эхом отозвался Мардохей.
- Да, вижу, ты сильно похудел в последнее время, Мардохей. Прежде ты никогда не был таким. Что и говорить, всякий человек, рожденный женой, скуден днями, и лишь скорбями богат. Все мы сейчас живем в страхе и готовимся к неизбежной беде. Но ты, Мардохей, так извелся, что мне на тебя страшно смотреть.
- Это правда, - сказал Мардохей, и глаза его непроизвольно увлажнились.
Хорошо, что Уззииль сейчас на него не смотрел, и можно было спокойно, без смущения, вытереть глаза тыльной стороной ладони.
- Каждый день я думаю о том, что из-за меня одного может погибнуть столько невиновных людей. - со вздохом признался Мардохей. - Я никому не говорил, Уззииль, и ты тоже, наверное, не знаешь, что ведь это меня, лишь меня одного невзлюбил сначала Аман Вугеянин за то, что я не кланялся ему на воротах... И как я мог кланяться тому, кто злословил и хотел поставить себя выше нашего Бога? Но я не думал, что из-за меня одного, визирь задумает и всех других погубить! Пусть бы лучше меня одного повесили на дереве, но чтобы все осталось, как прежде, а вас бы всех оставили в покое!
- Царский указ нельзя отменить - все, кто привык грабить и убивать, все равно в этот день поднимут на нас свои мечи, раз на то есть царское позволение. А таких людей много, Мардохей, очень много, больше, чем праведников.
- И все праведники пострадают из-за меня! Но в чем я виноват? Скажи, Уззииль, в чем моя вина, может быть, я чего-то не понимаю?
Уззиль помолчал, молча пожевал губами - губы его сейчас тоже казались твердыми, омертвелыми.
- Помнишь ли ты историю Корея, из времен Моисеевых? Из тех времен, когда пророк сорок лет водил по пустыне свой народ? - спросил он, наконец, приоткрывая один глаз.
- Нет, - признался Мардохей.
- Корей, сын Ицгара, весьма согрешил, восстав на Моисея, и с ним ещё двести пятьдесят человек из начальников общества. Они рассердились, что Моисей и Аарон посчитали себя святыми и напрямую беседовали с Богом, позабыв, что Господь сам их избрал и доверил им свои заповеди. Но когда Господь в гневе захотел истребить Корея и других заговорщиков с лица земли, Моисей взмолился, вот точно также, как и ты сейчас: неужто один человек согрешил, а Ты накажешь все общество? И тогда Господь послушался Моисея, и приказал всем отступить от жилища Корея и других гордецов, чтобы виновных наказать, а остальных - пощадить... Вот и я, Мардохей, каждый день молюсь теперь за то, чтобы не гневался Господь на всех нас без разобра, а отделил праведных от тех, кто и впрямь должен пострадать.
- Я должен пострадать! - воскликнул Мардохей.
- Но разве ты это назначаешь? Ты лишь можешь попросить, но ведь не каждого Он ещё будет слушать...
Уззииль замолчал. Чувствовалось, что он сильно устал после такой длинной речи, и ему требовалась передышка. Мардохей тоже теперь молчал в недоумении - до него почему-то никак не доходил смысл только что услышанных слов. Главное, он и теперь никак не мог понять - осуждает его сейчас Уззииль, или все же прощает?
- Вот ты назвал Корея гордецом, - осторожно уточнил Мардохей. - Да, все так и есть. И в каждом из нас есть много гордости. Но клянусь, вовсе не по городости и не по тщеславию я не поклонялся тщеславному Аману - я бы каждый день охотно лобызал следы его ног для спасения Израиля! Но не мог я воздавать славу этому человеку выше славы Божией, как он от меня требовал, и только потому мне пришлось ему воспротивиться. Ты мне хоть веришь, Уззииль?
- Верю, - сказал Уззииль и теперь открыл оба глаза, внимательно поглядел на Мардохея. - Верю, что тогда ты вел себя не по гордости и не осуждаю тебя - я бы и сам, должно быть, точно также повел себя на твоем месте. Но вот теперь, Мардохей, в тебе разгорелось чересчур большое тщеславие. Уж не от него ли ты, сын Иаира, и таешь теперь, как восковая свеча?
- Но... что ты хочешь сказать?
- А как же иначе, если не тщеславием назвать твои мысли, будто бы из-за тебя одного устроил нам всем Господь такое тяжкое испытание? Не слишком много ли ты на себя берешь, Мардохей? - непривычно возвысил слабый голос Уззииль. - Разве не все мы за что-то провинились перед Господом, если Он хочет снова проверить нашу крепость? При чем здесь ты, Мардохей, и при чем тут Аман? Любой другой мог бы оказаться тем человеком, через кого Господь решил осуществить возмездие и выполнить все свои предсказания. Разве не Он сказал ещё много лет назад Моисею, что за нашу неправедность рассет нас между чужими народами, и обнажит свой меч, и будет замля наша пуста, а города наши - разрушены? И разве Он не пообещал послать тем, кто поселится в землях врагов, такую робость в сердца, чтобы и шум колеблющегося листа гнал нас прочь и вводил в дрожь, пока мы не признаемся, наконец-то, в своих беззакониях и в беззакониях своих отцов? Почему же ты думаешь, что все идет от тебя одного, гордец?
- Да, я все понял, - сказал Мардохей и поднялся со скамьи. - Спасибо тебе, Уззииль, мне пора домой, к моим детям.
- Нет, ты ещё не все понял, - устало покачал головой Уззииль, и глаза его теперь снова закрывались помимо его воли. - Разве по силам ли кому-нибудь из людей понять все, что Он задумал? Эх, ты, сын Иаира...
Когда Мардохей вышел на улицу, было уже совсем темно и крупные звезды, рассеянные по небесам, светились совсем близко над большим, уснувшим городом.
Сбросить гордость с себя труднее, чем грязную, износившуюся одежду но теперь Мардохей был чист! Каким-то образом он оставил все свои сомнения в маленькой комнатке Уззииля, а теперь вдруг разом успокоился и даже захотел спать - он ведь уже которую ночь...
4.
...проводил без сна и покоя.
Артаксеркс Великий долго ворочался на своем ложе, но так и не смог заснуть ночью после разговора с Фемистоклом.
Снова измена и предательство. Его лучший друг и почти что брат, Аман Вугеянин тоже оказался предателем, продавшим царя за лишний мешок серебра. Так было, есть и будет. И с самого первого дня царствования никогда не было иначе, и впредь ни от кого нельзя ожидать ничего хорошего.
Артксеркс был самым младшим среди трех братьев, законных наследников трона, детей Ксеркса и царицы Аместриды. Все остальные дети царя от наложниц считались незаконорожденными, и не имели прав на престол.
Главным наследником считался Дарий, Дарий-убийца...
В последние годы жизни Ксеркса, Дарий уже открыто называл своего отца игрушкой в руках евнухов и безумцем, которому недьзя доверять трон. Что и говорить, в это время Ксеркс и впрямь безраздельно доверял начальнику царской гвардии Артабану и евнуху Аспамитре, которые, по счастью, теперь уже были мертвы, но все же это было весьма странно для царя, который утверждал, что не следует доверять даже писку мыши в стене, не то, что человеку.
"Укушенный змеей боится и пестрой веревки", - объяснял Ксеркс свою недоверчивость к придворным. Но эти двое каким-то образом все же сумели проникнуть в его сердце, и для могущественного владыки это сразу же стало концом, полным уничтожением.
Ксеркса умер ночью в своей спальне, якобы от сердечного приступа, хотя царю исполнилось только пятьдесят пять лет, и он никогда прежде не жаловался на боли сердце. Царственный род Ахменидов всегда славился своим долголетием а среди тех, кому удавалось дожить до старости и умереть своей смертью, были даже восьмидесятилетние старцы. Великий Кир погиб на войне в возрасте семидесяти лет - и он был ещё настолько силен, что участвовал в сражении, и бился мечом с кочевниками-массагетами.