Открыл багажник, низко нагнувшись. Ломик-монтировку протолкнул ладонью в рукав. Выпрямился. За задним стеклом чисто - тот угнулся, приготовился, услышав возню сзади. К своей, шоферской дверце - три шага. Наклонился к ее замку - будто ключом не попадает. Рывком, но не нараспашку открыл заднюю дверь. Десятая секунды - поймал взглядом скрюченную фигуру не совсем там, где ожидал: не на полу между передним и задним сиденьями, а по-глупому, непрофессионально - на самом заднем сиденьи, ничком. В движении перестроившись, глубоко всунулся в машину, левой рукой резко столкнул-скатил не успевшее напрячься тело туда, на пол, где оно и должно было быть, а правой, в коротком махе выпуская фомку из рукава и успевая зажать край выскользнувшего угрино-черного металла, загнутым расщепленным концом - точно за ухо, с еле расслышанным сквозь гудки подваливавших к Большому "зисов" хрустом. Броском, не вынимая себя из машины, ломик бросил вперед, на пол у правого переднего сиденья - кровь с пола надо вытереть потом. Полупальто волосатое - резко на голову мертвого, чтобы слишком не залило пол. Выпрямился, дверь спокойно захлопнул, за руль, газ, сцепление со всей плавностью - направо, еще раз направо, налево, на Маросейку, направо еще раз, по спускам и проездам мимо Хитровки или как ее там, дальше, мимо одной из строящихся громад, дальше, на шоссе Энтузиастов остановиться, потушить огни...
Дожидаясь хорошего "студера" или "доджа", хотя бы шального, буйного ночного полугрузовичка, которые в этот ночной час обязательно должны были здесь появиться, Михаил успел все: вытащить из кармана неудачливого оппонента его единственное оружие, немецкий кинжал с кожаной ручкой, в которую врезан партийный знак, а по лезвию - "Германия превыше всего"; найти и единственный документ - справку об освобождении по зачетам; прикинуть по часам дальнейший график - вполне успевал, неожиданность нисколько не помешала, если бы не она, все равно бы еще пришлось ждать около часа, до половины двенадцатого... И тут расслышал гул со стороны вагоноремонтного - шел наверняка "студер" или, в крайнем случае, "урал-зис". Поехал медленно, поглядывая назад. Грузовик нагонял, километров под шестьдесят давил усталый шоферило. Мишка ровно держался впереди, метрах в двухстах - на таком расстоянии ни марку не увидишь как следует, ни среагировать и понять, что произошло, не успеешь... Задняя дверца была уже приоткрыта, уже и тело было облито водкой из купленного по дороге в каком-то бакалейном мерзавчика - для запаха, и впереди уже был поворот. Михаил начал притормаживать. Словно по его плану, грузовик, наоборот, прибавил. По тормозам - раз. Резко руль вправо - два. Оглянуться, услышав слабый удар - три. Порядок, труп лег ровно поперек, не объедешь. Услышать визг негодных тормозов раздолбанного "зиса", поймать быстрой оглядкой момент наезда - все, и теперь только уходить направо, по переулкам, мимо глухих заводских заборов, по скользким путепроводам, вдоль спрятавшихся под откосами забытых богом железнодорожных дворов - все, готово. Вышел пьяный дурень беспаспортный на дорогу, легковая свернула, а грузовик не успел - только и происшествия.
В двадцать три двадцать пять Кристапович набрал номер из автомата на Пресне.
- Можно бойца Самохвалова попросить? На посту? Передайте ему - сосед звонил, дома у него неприятности, у сожительницы. Большие, ага...
Положил трубку и только в машине сообразил, что говорил слишком грамотно, обычной своей манерой, подмосковного говорка не прибавил, да ладно... И через пять минут был уже на месте - на Садовой. Тихонько въехал на тротуар между Бронной и аркой, ведущей из Вспольного, - пришлось проехать по кольцу поперек движения, да по ночному времени обошлось загасил подфарники. Перекресток, несмотря на туман, вдруг задымивший над городом, отсюда виден отлично, и топтун виден в хорошем свете из-за забора, и залитая огнями со стройки - носит сегодня Мишку от одного высотного к другому - обширная площадь, выпирающая выпуклым пустырем за дальним перекрестком.
Здесь нашлось время все привести в порядок. Вытереть как следует пол, старательно присматриваясь при свете с улицы, и спрятать грязную ветошь в карман пальто; тщательнейше проверить револьвер и ловко приткнуть его под руку, сбоку сиденья; снять пальто, с трудом выпроставшись из шершавой байковой подкладки, и аккуратно сложить его в углу сзади - движения должны быть точными и легкими, а кожа мешает. И как раз когда делать было уже совершенно нечего, а фигура в длинном габардине в очередной раз скрылась за углом, правая дверца тихо открылась. Колька, пыхтя, плюхнулся на сиденье.
Михаил искоса оглядел друга - полный порядок: черная шинель, черная ушанка с неразборчивой эмблемой, морда сытая - сойдет.
- Порядок в хозяйстве? - спросил больше для формы; если бы был непорядок, по Кольке сразу было бы заметно.
- Порядок, капитан, - с совершенно мальчишеской радостью отозвался Колька, можно было думать, что и впрямь предстоял штурм блокгауза, тайно от матерей переделанного из поленницы. - Психа начальству изобразил, как народный артист Михоэлс. Трясся весь, оплевал их всех... Оружие сдал - и бегом по коридору до поворота, начальник караула пошел меня подменить, а я в дежурку, замок на шкафу пальцем открывается, перышком "рондо" закрывается, пушку в карман - и в такси... Только по коридорам пройти замучился: полное министерство народу. Сидят, заразы, звонка ждут...
- Пушка твоя, записанная?
- Зачем моя? Из первой кобуры с краю, Костюка, он болеет.
- Не хватятся?
- До конца дежурства шкаф никто не откроет, а уж к концу я или на месте буду, или к мамаше насовсем переселюсь..
Докладывая, Колька расстегивал шинель, засовывал казенный наган в наружный карман, поправлял его, чтобы не слишком оттопыривался... Потом минут сорок молчали, Мишка будто задремал, Колька поерзывал, вполсилы вздыхал, шепотом выматерился раз-другой. В двадцать восемь минут первого Мишка пошевелился, сказал будто в пространство:
- Скоро поедут.
Колька сразу зашебуршился, придвинулся, задышал:
- Да почем ты знаешь? Что они, по часам, что ли... это самое... с бабами барахтаются? А?