Елена машинально поправила волосы и удивилась бледности и прозрачности собственной руки. С ней что-то случилось, но что? Как ни пыталась, она не могла ничего вспомнить, но напряжение вспоминания неожиданно отозвалось тянущей ломотой в висках.

- Я упала? Что со мной? - жалобно спросила она. - Почему-то болит и кружится голова.

- Это пройдет, моя радость, - так же размеренно сказал он, ну словно учил ее языку. Так говорят на пластинках, помогающих обучиться иностранному языку.

- Ты не хочешь сказать мне, что произошло, - пробормотала она. Ты заставляешь меня делать усилие, чтобы вспомнить...

А он молчал, забыв о своих терзаниях в эти дни, и радовался наступившему часу счастья: она очнулась, выкидыша не случилось, а ведь этого больше всего боялись доктора.

- Да не надо ничего вспоминать. Ты действительно упала, упала в обморок. Перемена давления, небольшой сосудистый криз. Все, Елена, все остальное нормально.

Она как будто не смела еще о чем-то спросить его, глаза ее заметались, но он потянулся к ней и ласково погладил проступающий под одеялом живот. Тогда она вздохнула и улыбнулась. И тут же вспомнила все: свою одинокую прогулку по городу, свой страх в телефоне-автомате, его голос, их встречу на Патриарших прудах, разговор... То есть она бы не смогла сейчас пересказать содержание этого разговора, но прощальный его смысл вновь наполнял все ее существо нестерпимой мукой.

Елене стало жутко, ей показалось, что она вновь теряет сознание, она побелела, а Артур Нерсесович мгновенно подскочил к ее кровати.

- Елена, - умоляюще сказал он, - ты нужна мне, понимаешь? Не думай о плохом...

Муж смотрел на нее властными, налитыми кровью глазами, которые в одно и то же время грозили, вожделели, молили...

Она молча поднесла его руку к своему лицу, прижалась щекой. Сердце ее разрывалось.

- Я - преступная жена, - заговорила она, как в бреду. - Жена, которая дошла до последнего предела. Я желала тебе смерти. Господи, так не может больше продолжаться... Сжалься надо мной...

Он издал какой-то звук, похожий на стон, лоб его, прижатый к ее телу, горел будто огнем. И Елена расслышала слова:

- Я не могу отпустить тебя, не могу... Позволь мне надеяться, что ты хоть чуть-чуть полюбишь меня... Когда-нибудь...

- Сжалься, - сквозь подступившие слезы сказала она, - я не в состоянии заставить себя любить. Этого не может никто. Но ты не чужой мне, нет. Только не требуй многого, прошу...

- Хорошо. - Артур Нерсесович выпрямился, провел ладонями по лицу, по волосам. - Я буду терпелив и неназойлив, Елена. Я не стану препятствовать тебе ни в чем. Только сохрани мне ребенка. Сохрани себя...

Грудь ее тяжело вздымалась, глаза закрылись. Никаких мыслей не было. В голове стояла душная непроглядная тьма.

- Армен... - прошептала она, - ты убил его?

Ответом ей была тишина. Женщина посмотрела туда, где несколько минут назад в кресле сидел ее муж. Оно пустовало.

На журнальном столике виднелась какая-то истрепанная, затертая книга, раскрытая на середине. Видно, Артур Нерсесович читал ее, пока она спала.

Елена приподнялась на локте и потянулась за ней. Ей бросился в глаза заплывший фиолетовый штампик больницы, а на открытой странице отчеркнутые кем-то слова: "Страсть не считается с правилами игры. Она-то уж во всяком случае свободна от нерешительности и самолюбия; от благородства, нервов, предрассудков, ханжества, приличий; от лицемерия и мудрствований, от страха за свой карман и за положение в мире здешнем и загробном. Недаром старинные художники изображали ее в виде стрелы или ветра! Не будь она такой же бурной и молниеносной, Земля давно бы уже носилась в пространстве опустевшая - свободная для сдачи внаем..."

Что думал, читая эти слова, ее муж? И что вообще он думает об их жизни вдвоем все эти последние годы, когда они совсем перестали разговаривать, а только делали деньги и развлекались?

Елена внезапно впервые осознала то, что не знает собственного мужа, как и он - не знает ее. Они жили, как чужие. За несколько месяцев близости с Ефремом она говорила с ним больше, чем за пятнадцать лет брака. И раскрылась душой... А иначе - так и сошла бы в могилу в молчании... Главное же - она испытала, что такое "любить".

- Ничто не повторится... - тихо проговорила она. - Я обречена...

Елене хочется спрятаться от этого видения, но оно настигает ее вновь и вновь. Вот и сейчас она опять закрывает глаза и видение возвращается к ней: большая гостиная в их доме, муж сидит в окружении компании гостей, и она входит. Взгляд неподвижен, на лице заледенела улыбка. Голосов не слышно, как и выстрела из пистолета, который она держит в руке. Пуля вонзается ему в сердце прямо посреди заполненной людьми комнаты. .

То, что Мирон Львович убит, охрана обнаружила далеко за полночь, когда большинство завсегдатаев "Золотого руна" уже разъехались. Охранникам показалось, что как-то слишком надолго уединился хозяин с этим Шклявым. Сначала в кабинет позвонили по телефону, а потом вломились впятером и обнаружили уже похолодевший труп, плавающий в луже крови и пролитого коньяка.

Шклявый, конечно, улизнул, и не составило большого труда догадаться, как именно он это сделал.

Позвонили Костику домой и на дачу, но тот, видно, после пережитых потрясений залег в нору. Родственники не знали, где он. У самого Мирона Львовича никого близких не было. Он жил один.

"Золотое руно" в одночасье лишилось своей верхушки. Оставался Генрих Карлович Шиманко, но для охраны это была недосягаемая величина. Никто даже его прямых телефонов не знал.

А ночь медленно катилась к рассвету. "Быки" Витебского и двое охранников со входа сидели в тесной служебной комнатке на первом этаже, пили, матюкались и никак не могли решить, что же им делать.

- Я вот как думаю, братва, - неожиданно встрял до сих пор молчавший один из новеньких, Колян. - Увозить надо жмурика отсюда. Пока темно, увозить. Оставите где-то в тихом местечке. Обслуга подвалит - не скроешь. Разговоры пойдут. Только еще ментов здесь не хватало. Босс вряд ли обрадуется. А так - замочили в городе - и все дела.

Охранники Витебского переглянулись: похоже, их смутно посещали подобные же мысли, только Колян выразил их со всей определенностью.

- Да ведь нехорошо как-то, - неуверенно начал самый старший, хозяин все же...

- Тогда домой везите или на дачу... - опять сказал Колян. - Здесь оставлять никак нельзя. Прикроют лавочку, всех нас затаскают...

Сошлись на том, что отвезут Мирона Львовича прямо к дому и там оставят. С милицией дела иметь никто не хотел.

Коляну и Сашке, сидевшим на входе, поручено было дозваниваться до Костика и дочиста убрать кабинет. Остальные пятеро, мрачные и злые, аккуратно завернув тело Мирона Львовича в большую клеенку, не включая света во дворе, погрузили его в джип и уехали.

- Жаль, хороший ковер был, - сказал Сашка, осматривая поле предстоящей уборки, - придется на куски резать...

- Федору бы рассказать обо всем, - усмехнулся Колян, - что-то давно он не объявлялся.

- Я только что узнал о Мироне, - сказал Костик, запинаясь. - Мне рассказали, что это случилось вечером... К нему привезли Шклявого... Он сам хотел разобраться... Остался с ним наедине... И вот...

Шиманко слушал молча, без всяких эмоций.

- Я знал, чувствовал - что-нибудь в этом роде должно случиться! Он был очень странным, Мирон, он не ценил предупреждений. А я ведь сказал ему, что Мотя непростой человек... Не какой-то там уголовник... Его и Зяма предупреждал. Он никого не слушал...

Из всего этого бреда Генрих Карлович вынес лишь одно рациональное зерно: Мирона убили, а все остальное - смесь страха, вины и безнадежности. Тупик. Команда "Золотого руна", с которой он начинал дело, роковым образом уничтожена. А Мирон ведь был в ней главным действующим лицом.

Шиманко не надо было даже расспрашивать, как все случилось. Глупость поведения его бывшего помощника являлась настолько же очевидной, насколько и мотивы, приведшие Мирона к подобному концу.