Выходит, она знала, что с годами я смирюсь и явлюсь, подумал Решетов. Он отошел в сторону, обхватил руками березу и прижался к ее непродавливаемой многолетней коре своей блестящей головой. Он мозжил дерево и лбом, и костистыми кулаками, подыскивая точку на противоположной стороне ствола, куда бы направить удар, но безутешно понимал, что даже его натренированные руки не достанут до сердцевины. К любви неприменимы принципы карате. Оно помогает, когда надо выжить без любви, пережить любовь.
Решетов прочитал второй стих.
— Мне нравится здесь, — сказал Владимир Сергеевич, — отрешенность и спокойствие. — Но, покинув территорию больницы, признался: — Анекдоты про сумасшедших, рассказанные ими самими, внушают беспокойство, поскольку вполне разумны.
— Если бы ситуация позволяла, — отрешенно произнес Решетов, — я бы забрал ее к себе на всю оставшуюся жизнь. Я испробовал все варианты, все модели — бесполезно. Дальше предсердия не прошла ни одна!
— А ты наплюй на ситуацию, — посоветовал ему Владимир Сергеевич. Своих любимых надо забирать и вытаскивать, где бы и в каких условностях они ни находились!
— Так и сделаю, — сказал Решетов. — Я верну ее. Мы с ней будем жить. Вот послушайте, как она обо мне пишет: — И он передал мне тетрадь, чтобы я озвучил очередное стихотворение, потому что сам уже просто не мог. Я начал читать.
— Она до сих пор любит тебя, — сказал Владимир Сергеевич.
— Однозначно, мля, — подтвердил Мат. — Ее надо забрать отсюда, еп-тать. Она нормальная!
— Она не впускает к себе никакой новой информации, — сказал Артамонов. — И правильно делает.
— Я потрясен, господа, — признался я, будучи внутри всей этой истории, и передал тетрадь назад Решетову.
Вскоре группа отбыла в Москву.
…Находясь подле Макарона в течение последних шести месяцев, Настя не успевала удивляться одному событию, как тут же не успевала удивляться другому — такая плотность жизни! Столько всего нужно было успеть! А Владимир Сергеевич успевал. Ему хватало времени и на кампанию, и на нее, на Настю. Он не отмахивался от своей любимой, ссылаясь на политзанятость, всюду брал ее с собой. Она вытянулась, постройнела. Новый подход к питанию сделал свое дело — как ни крути, а пайка в детском доме не могла обеспечить вызревания той красоты Насти, которая была заложена в нее природой. Теперь, когда ни в чем себе не отказывала, она физически расцвела. Они с Владимиром Сергеевичем как бы тянулись навстречу друг другу. Она росла вперед, а он — назад, навстречу ей, молодея с каждым днем. Его улучшающееся состояние стало для них обыденным. Другим женам, вынужденным следить за мужьями и делать закупки рубашек, с каждым годом приходится подыскивать все большие и большие размеры. Обычно, когда женятся, начинают с сорочек сорок первого размера, а потом и не замечают, как переходят на сорок четвертый и круче. У Насти было все наоборот — первую рубашку Владимиру Сергеевичу она вместе с тетей Паней купила именно сорок шестого размера, а теперь он носил уже сорок второй и был близок к сорок первому. Костюм тоже раньше брался пятьдесят шестого размера и третьего роста, а теперь требовался сорок восьмой четвертый рост. Если раньше брюки приходилось подшивать, то теперь Владимир Сергеевич надевал их на себя прямо в магазине и продолжал прогулку.
Их отношения стали более романтичными и сплелись теснее виноградных лоз. Владимир Сергеевич и Настя обожали друг друга и не старались удерживаться от этого, давали волю чувствам, где бы эти порывы их ни заставали.
Как-то они отправились посидеть в один из ресторанов Татьяны — «Огниво Москвы».
— Пойдем сходим, пока гостиницу не разобрали до культурного слоя, предложил Владимир Сергеевич.
Они поднялись на лифте и уселись за памятным для Макарона столиком. Макарон рассказал Насте, как во время учебы они со Светой тоже вот так же отдыхали здесь, а рядом шушукалась парочка, похоже, журналисты, встретившиеся после долгих лет разлуки.
— Вот так когда-нибудь и мы пересечемся здесь с тобой, будем старыми, отпетыми, крашеными и будем так же без умолку болтать о своем несостоявшемся величии, — сказал я тогда Свете. — И видишь, почти так и случилось.
— Да какой же ты старый! — взмолилась Настя. — Ты помоложе иного молодого. Я рада, что ты ради меня так серьезно занимаешься здоровьем! Ведь нам с тобой рожать детей. Ты должен очиститься, это верно, но мне не хотелось бы беременеть именно сейчас. У тебя перманентный стресс от политики. Давай так, пусть закончатся выборы, мы с тобой куда-нибудь уедем и там зачнем.
— Идет, — согласился Владимир Сергеевич. — Праведная мысль.
— Я не хочу, чтобы на ребенке сказались нынешние переживания, неустойчивость момента и так далее. Мы любим друг друга, но нужно еще создать среду для зачатия, — вещала Настя, как опытная мать. — Оно должно произойти при полном штиле. Тогда я смогу быть уверенной в том, что ребенок будет здоров.
Владимир Сергеевич обнял ее и похвалил за трезвость мысли и хладнокровие в окружении сладострастия. Ведь что касается его, то он безудержен в этом плане, как пацан, его несет, и он готов завершать свои движения целыми днями, не задумываясь о последствиях.