Сие происходило вокруг меня. Я же чувствовал...
Будто плывешь в детстве по родной, ночной Даугаве - выныриваешь из воды и будто какие-то огоньки, звезды, что-то мерещится, а потом раз и... опять беспросветная чернота.
Помню, - откуда-то появился Петер и шел дождь. Мелкий такой слабенький дождик. Я чему-то обрадовался сперва, а потом удивился, что смотрю на Петера будто сверху, а он тащит... Он меня нес.
Я так тому удивился, что... провалился в мягкую черноту.
Потом явилась матушка, она обнимала и целовала меня, и плакала надо мной, причитая:
- "Сашенька, сынок, открой глазыньки! Нет, Шимон - они убили его. Смотри какие страшные раны, они - убили моего первенца!" - и что удивительно, - я сам видел, как лежу с закрытыми глазами, а матушка бьется, как раненная, и плачет...
Она сидела за столом в своем кабинете и я отчетливо видел ее руку в лубке и на перевязи... Вокруг нее были люди - члены Синедриона, а за окном явно - Рига. Почему же мне грезилось, что она обнимает, да целует меня?! И еще... Прямо за спиной моей матушки сидела - еще одна моя матушка, коя обнимала, да утешала ее!
И еще надо мной стоял дядя Шимон, коий поднимал мое мертвое веко и светил в глаз чем-то странным и ослепительным. Я видел сей пронзительный свет и - в то же самое время наблюдал, как мой дядя склонился над кем-то и - колдует над ним... А моя милая матушка держит меня за руку и все время целует ее...
А затем и этот бред кончился. Пришла боль.
Она была страшной, огненно-красной, пульсирующей... Она расходилась концентрическими кругами по всему телу из ран на голове и бедре. Боль была столь страшна, что я застонал и очнулся.
Я лежал в просторной и свежей постели на мягкой кровати, а откуда-то из темноты ко мне пробивался ласковый и нежный свет. Боли почти не было, но рот пересох настолько, что губы потрескались и мне дико хотелось пить.
Я попытался встать, или хотя бы поднять голову, чтобы позвать людей, но тут пламя далекой свечи заколебалось, на пол упала какая-то книжка, и я почуял старый, домашний запах и матушкины прохладные руки опустились на мой горячечный лоб, а сладкие губы покрыли меня поцелуями и прошептали мне на ухо:
- "Не шевелись, не надо. Я пойму, что ты хочешь... Попить? Тебе нельзя много, вот тебе - губка... Все хорошо... Мы вместе и - все будет теперь хорошо..." - и я опять упал в черноту.
Я очнулся посреди дня. Мой Петер насвистывал латышскую песенку и поскрипывал надфилем. Я спросил его, что он делает, но звука не получилось, а лишь какой-то сдавленный хрип. Петер на миг кончил скрипеть, а потом подошел, крадучись, к моей постели, а затем бросился вон с криком:
- "Госпожа баронесса, госпожа баронесса, Хозяин очнулся! Слышите все Хозяин очнулся!"
Тут же комната вся наполнилась. Откуда-то появилась моя милая матушка. Она протянула мне руки, пахнущие матушкиным молоком. Она поцеловала меня так, как целовала меня только милая матушка. Она сказала голосом моей милой матушки:
- "Господи, Горе ты мое - ну что мне с тобой делать-то?!" - и горько заплакала.
Она плакала и прижимала руку мою к своему животу, а я - изумлялся, зачем она моею рукой баюкает свой живот?!
Тут дядя Шимон, посверкивая стеклами очков на шелковой ленте, засуетился надо мной, светя мне в глаза разными зеркальцами, в то время как его сыновья, - Саша и Петр стали слушать меня трубками и трогать мои повязки.
Наконец, старший Боткин, узнав мнение сыновей, степенно откашлялся, протер стекла своих очков и решительно сказал бледной от нервов и бессонницы... "матушке":
- "Сепсиса больше нет. Дыхание, температура, сердце в норме. Коль подкормить его, муж Ваш, смею уверить, сударыня, - выживет".
"Матушка" молча встала, стиснула великого доктора, достала откуда-то мужской перстень с брильянтом чистой воды - с голубиное яйцо и надела его на руку дяди моего со словами:
- "Это не от меня, но - Сашиной матери! Она не успела дать мне для Вас деньгами, так что это - жалкий аванс. Остальное - потом. Не смейте глупить, - Вы - Чудотворец!" - потом решительно топнула:
- "Чашку куриного бульону и - все вон отсюда! Теперь-то уж я сама..." и вообразите себе, - ее все послушались!
Я смотрел на жену и не мог поверить глазам - она стала так необычайно похожа на матушку... Даже интонации в голосе стали немного сварливыми, да язвительными - точь-в-точь "Рижская Ведьма"!
Но это - с другими. Со мной же она была прежней Маргит. А может быть - моей матушкой?! Я лишь в те дни обратил внимание, что Маргит даже выговаривает слова так, как это делает ее тетка - "урожденная баронесса фон Шеллинг"!
Может быть это - Мистика, а может быть - мы и впрямь (как Эдип!), на самом-то деле выбираем в жены "собственных матерей"?
Как бы там ни было - присутствие Маргит мне шло на пользу и через неделю я уже сам "принял пищу", а вскоре смог (извините за прямоту) "сходить до ветру" не в специальную утку, но в самый обычный ночной горшок.
А потом моя милая Маргит и здоровяк Петер вывели меня на крыльцо моего Гжельского фарфорового заводика погулять. Я вышел и не поверил глазам, кругом - белым-бело. Время "Матфеева" Ангела. Весна - Время Польши, Лето Франции, Осень - Германии. Зимой же Господь Благосклонен нам - русским. А меня ранило в августе...
Маргит по сей день хранит в заветном ларце выданную ей "похоронку": "В связи с гибелью в Бородинском сражении".
Сегодня, когда я читаю лекции в Академии Генштаба, я признаю, что все, что было со мной - дурь молодеческая. Не дело генералу ходить в штыковую, не дело "особистам" вставать в цепь охранения. Не полезь я в ту кашу, дольше прожила б моя матушка. И мои ученики обещают, что не повторят сих глупостей.
Впрочем, однажды я сглупил еще больше и чуть не погиб среди мирной жизни. Было это в 1824 году в день наводнения.
Я, как Начальник Охраны Его Величества, был в тот день в Зимнем и наблюдал за разгулом стихий из теплого и сухого кабинета через толстое, большое стекло. Шел проливной дождь, ветер был такой, что деревья "рвало" просто с корнем, а по Неве из залива шла "нагонная волна" редкостной высоты.
К счастью, наша Дворцовая сторона стоит на высоком берегу и самому Зимнему ничто не грозило, а со стороны Васильевского приходили известия самые утешительные. Спасательные команды заканчивали работы и оставалось ждать только "схода вод".
Государь со своим двором, радостный от такого исхода дел, вышел на лестницу Зимнего следить за окончанием "спасработ" и мне, согласно инструкции, надо было сопроводить его.
Я уж выходил из своего кабинета, когда мне почудился Крик. Я прислушался. В кабинете было покойно и тихо, да и какие крики могут проникнуть за толстенные стекла Зимнего? Я уж решил, что почудилось, но какая-то сила заставила меня погасить свечи, еще раз подойти к окну и прислушаться.
За окном крутило непроницаемо серую пелену, ливень хлестал такой, что по стеклу несло бесконечный ручей и, разумеется, за всем этим услышать хоть что-то было просто немыслимо. Наверно, я должен был убедить себя, что мне почудилось, но какая-то сила заставила меня распахнуть окно настежь...
Страшный порыв ветра мигом сдунул бумаги с моего стола, свирепый ливень резанул мне лицо, а уши мои наполнились ревом...
Сегодня я знаю, что тот - первый крик мне почудился. Но в ту минуту в пелене дождя на далеком Васильевском берегу...
Я близорук и очки мои сразу залились водой, так что я по сей день не уверен, - что я видел на самом-то деле, но чувство, что там - кто-то живой обратилось в уверенность.
Я что есть ног побежал к Государю и сказал ему, что донесения об удачном окончании работ ошибочны, - я лично кого-то видел на том берегу и слышал крики о помощи.
Государь был весьма недоволен известием. Кочубей, отвечавший за спасательные работы, уверял его, что мне все привиделось, - отсюда невозможно разглядеть, что творится на том берегу, а Нессельрод со смехом сказал: