Атторради, вынужденные признаться, что белый прав, не соглашаясь уплатить им вперед, нагрузили свои панаку (корзины) и отправились в путь, не удостоив своих жен и детей, оставшихся в малоке, ни единым ласковым словом на прощание.
Четверо суток они бодро шли по кампо, которое постепенно начинало меняться; появился кустарник, местами прерии пересекались холмами и возвышенностями, на которых росли все более и более высокие деревья.
Затем им пришлось переправиться через две больших реки, идущих прямо с юга к северу, которые здесь известны под названием Репунини и Кужунини. Шарль не без основания думал, что это два притока Эссекуибо, главной реки английской Гвианы.
Постепенно путешественники приближались к Сиерра да Луна, где Хозе рассчитывал встретить виденные им здесь хинные деревья.
Вскоре они покинули кампо, беспрерывно тянувшееся от самого Рио-Бранко. После прерии пошел ряд плоскогорий, все более и более лесистых, представляющих собою предгория Сиерры. Приходилось взбираться по крутым скалам, спускаться по каменистым уклонам, в глубокие рвы и овраги, в непроходимые серрадос (джунгли), переправляться через пересохшие ручьи; там и сям встречались узкие луговины; затем вдруг перед путешественниками встала темная и мрачная стена леса, которому, казалось, и конца не было.
Это и есть матто-жераль, великий лес, покрывающий все пространство вплоть до Тумук-Хумука и до самого Атлантического океана, то есть на протяжении приблизительно девятисот километров.
Индейцы были в восторге. Принужденные до сих пор довольствоваться небольшой порцией маниоковой муки и копченой рыбы, они надеялись теперь угоститься тем, что им мог дать этот девственный лес, этот земной рай для охотников, где в изобилии встречается всякая дичь. До сего времени они не проявляли ни малейших признаков неудовольствия или злой воли и, по-видимому, даже не помышляли о дезертирстве, стоически перенося все трудности и лишения пути.
Шарль, для которого это отступление от общего правила было хорошим предзнаменованием, уже начал надеяться, что ему удастся удержать еще на некоторое время при себе этих полезных помощников, соблазнив их обещанием новых щедрот.
Но Хозе, знавший их лучше, советовал Шарлю не полагаться на них, как только они очутятся в лучших условиях и станут питаться сытнее и вкуснее.
Примечательно, в самом деле, что индейцы вообще гораздо благоразумнее, сговорчивее и даже менее склонны к дезертирству, охотнее исполняют возложенные на них поручения и обязанности, когда они голодают в течение двух-трех дней. Когда они сыты и ни в чем не нуждаются – совсем другая картина. Как это ни странно, но это так.
Вот эти сыны кампо легким и бодрым шагом, с веселыми и довольными лицами, вступают в матто-жераль.
Впрочем, каждый индеец чувствует себя дома в первозданном тропическом лесу. Невероятно любопытно видеть, как ловко и проворно он пробирается, точно змея, между непроходимыми зарослями кустов, нигде не оцарапав себе даже тела, тогда как белый человек на каждом шагу оставляет клочья своей одежды.
В самом деле, нет ничего более утомительного и изнурительного, чем путешествие по девственному лесу для человека непривычного, и бедный Маркиз испытал это на себе.
Между тем индейцы, со свойственным им удивительным чутьем, вскоре нашли тропу, одну из тех незаметных глазу дорог, проложенных такими же индейцами, которые для них являются настоящими большими дорогами. Там, где белый не видит ничего, кроме непроходимой чащи лиан и гигантских деревьев, преграждающих путь, индеец узнает след, по которому идет шаг за шагом, не уклоняясь в сторону, совершенно так, как если бы эта дорога была обозначена вехами или придорожными столбами.
Шарль, Винкельман и мулат свободно лавируют среди всех этих встречающихся на каждом шагу препятствий, которые доводят бедного Маркиза до отчаяния.
Бедняга запутывается в лианах и падает во весь рост носом вниз, с трудом подымается, но шипы зацепляют его шляпу и срывают ее на ходу. Он старается стащить ее с сука, но сук вдруг отскакивает с силой стальной пружины и закидывает шляпу на несколько сажен в сторону, в самую глубь чащи.
В то время, как он старается достать оттуда свой головной убор, его спутники успели уже порядочно уйти вперед, и Маркиз потерял их из виду. Он оборачивается назад, сбивается с тропы, теряет даже само направление и идет уже в противоположную сторону.
Его окликают, он отзывается, его начинают искать и, наконец, находят, и тогда только он убеждается, что шел обратно к Рио-Бранко. Он отчаянно ругается, проклинает судьбу и совершенно не может понять, каким образом нарывается все время на такие препятствия, тогда как его товарищи идут вперед почти так же свободно и спокойно, как и в саванне.
Но иногда девственный лес становится жесток и по отношению к привычным людям, столько лет бродившим по нему.
Бывает, что едва вы ступили ногой на какую-то колючку, которая проколола вам сапог, как уже хватаетесь одной рукой за ближайшую ветку, но и эта ветка усажена колючками, которые вонзаются вам в руку. Поупражнявшись некоторое время таким образом, вы оказываетесь начинены сотнями колючек.
Вдруг тропа прерывается сплошной густой растительностью, и вам приходится далеко забегать вперед, чтобы найти ее вновь и по ней продолжать путь. Наконец, тропа отыскивается, но только в ста метрах от того места, где вы стоите. Оказывается, что тропа раздвоилась, но что оба следа далее соединяются и идут в одном и том же направлении.
Что же делать? Индейцы ушли вперед. Они должны указывать путь и нести поклажу, а белые стараются поспевать за ними как умеют. Кричат, ищут тропу, снова теряют и опять находят и в конце концов нагоняют своих носильщиков.
В сущности, эта тропа ничего не стоит. Она, можно сказать, сомнительна даже для индейцев, которые теряют ее пятьдесят раз в день. Ее преграждают упавшие деревья, часто свалившиеся одно на другое, колючие кустарники образуют настоящие баррикады. Глядя на эти громадные обрушившиеся стволы, страшно удивляетесь, как еще они не придавили вас.
После шести часов такой ходьбы, Маркиз больше не может справиться с собой. Эти беспрерывные препятствия, эти падения, царапины, уколы, удары, толчки, эти хлестания ветвей и лиан, бьющих его по лицу и по ногам, доводят его до отчаяния. Его темперамент, превосходно мирящийся с серьезными опасностями и лишениями, с голодом, холодом, жаждой и даже с физической болью, приспособлен к активной борьбе, но никак не может примириться с этими ежеминутными раздражениями, растравляющими его нервы и доводящими его до состояния, близкого к отчаянию.
Полусмеясь, полусердясь, он изливает свое желчное настроение и по-своему мстит предательскому лесу, осыпая его ругательствами, хотя лес, по-видимому, не внимает ему и, вероятно, еще долгие годы не намерен изменить ни своего внешнего вида, ни своего характера.
– О тропическая природа, которую так превозносят писатели и художники, которую они изображают нам такою прекрасною, как мало ты похожа на эти описания, на эти чарующие картины! Полный терний, колючек и игл, сырой и темный, как подвал, но жаркий и удушливый, как парник, этот сказочный тропический девственный лес – грязен, неопрятен, нечесан и не умыт, как старое безобразное чудовище. Таковым ты и представляешься мне, и таков ты и есть на самом деле! – говорил Маркиз. – Вы смеетесь, мосье Шарль, а я бешусь и чувствую, что становлюсь глуп, вынужденный плестись таким образом шаг за шагом, не в состоянии думать ни о чем другом, как только об этих шагах. В былое время, когда я был солдатом, я делал трудные переходы, с ранцем и мешком за спиной, во всей амуниции; но тогда по крайней мере мы знали, куда идем! Поешь, шутишь, болтаешь и шагаешь себе мерно в ногу с товарищами, и если заморишься, то все-таки по-человечески, чувствуешь усталость, но на душе легко и спокойно. А здесь это какое-то обезьянье ремесло!
Все ваши способности вы должны напрягать на то, чтобы не разбить себе голову, не выколоть себе глаза, не поломать себе ноги. Все ваши физические и душевные силы должны быть направлены только к одной цели