- Мне пришла в голову превосходная мысль попросить вас отвезти царю мое письмо и попытаться лично воздействовать на него в высказанном духе".
"Уехал я, - вспоминает далее Тирпиц, - несколько дней спустя. Миссия моя была крайне деликатна. Мне было известно, что настроение молодой императрицы англофильское, и что она имеет большое влияние на царя. Императора же Николая, напротив, я хорош знал, как искренне расположенного к Германии... Однако, по моем приезде в Петербург мне ни разу не удалось, несмотря на все попытки, остаться с ним наедине: императрица неизменно присутствовала. Не смею сказать, обладала ли эта прекрасная женщина государственным умом, но, несомненно, она не сохранила симпатии к немецкому отечеству. Тем не менее, мне ничего не оставалось делать, как вести переговоры при ней, что было довольно стеснительно: приходилось очень осторожно {31} касаться неблагоприятного стратегического положения России на Востоке. Но убедившись, что их величества слушают с видимым интересом, я позволил себе говорить откровенно, и между прочим, указал, что сосредоточенная в Порт-Артуре эскадра имеет, на мой взгляд, скорее декоративное значение, нежели боевое. Я прямо заявил, что мы кровно заинтересованы в победе русского оружия, так как поражение России на Востоке может неблагоприятно отразиться на нашем положении там. Царица молчала, хотя ее лицо выражало благосклонность; император же слушал весьма милостиво. В заключение он сказал, что ненавидит японцев, не верит ни одному их слову, и отлично сознает всю серьезность положения. Царь заверил меня, что все необходимые меры принимаются.
- Мы достаточно сильны, и парализуем всякое вооруженное выступление Японии. - На этом аудиенция кончилась, и я, получив ответное письмо, вернулся в Берлин"...
Приблизительно месяц спустя, после отъезда Тирпица, осенью того же 1903 года, Куропаткин записывает в своем дневнике:
"24 августа, по окончании либавских торжеств, по случаю освящения порта и крепости императора Александра 3-го, я обедал на "Полярной звезде" у императрицы Марии Феодоровны. Кроме живущих на "Штандарте", приглашен был только я один. Сидел рядом с государыней Александрой Феодоровной. Говорили о нашем военном положении. Я заметил, что оно далеко не блестяще, нет денег, всё поглощает Дальний Восток, в чем большая ошибка. Александра Феодоровна возражала с обычной горячностью. Ее величество сказала, что теперь всё внимание и все средства надо обратить на Восток, что там главная опасность, может вспыхнуть война, и мы должны быть сильны.
- Потом, года через четыре, можно будет снова перенести внимание на запад, но пока этого делать нельзя.
{32} На мое замечание, что именно здесь, на Западе, зреет главная опасность, Александра Феодоровна выразила уверенность, что до Европейской войны не допустят, но что сейчас страшна желтая раса.
Чувствуя, что тут поддержки не будет, я признал себя побежденным и шутливо заметил:
- Увы, ваше величество, моя вылазка окончилась неудачно.
Государыня рассмеялась.
После обеда все перешли на палубу пить кофе. Государь, Фредерикс, Авелан и командир яхты разместились в креслах, а обе императрицы, вел. кн. Ольга Александровна и я - на скамейке; третью группу составили Гессе, граф Бенкендорф, Мосолов, адмирал Гирш и четыре фрейлины. Беседовали и любовались иллюминацией. Мария Федоровна, которой государыня передала наш разговор, сочувственно посмотрела на меня, как бы говоря: "Надейтесь".
"Буду бороться, - доканчивает Куропаткин эту свою запись - дабы увлечение Дальним Востоком не принесло России вреда"...
Той же осенью начальник военного отдела Штаба Квантунской армии полковник барон Таубе записывает:
"Япония усиленно готовится к войне: в присутствии микадо состоялись грандиозные маневры, носившие характер демонстрации (полк. Таубе был командирован на маневры в качестве представителя нашей армии. - А. Л.). Когда я прибыл в Токио и явился нашему посланнику Розену, он первым делом спросил: каким количеством войск мы располагаем в Квантуне?
- Двадцатью тысячами, - ответил я.
Посланник не поверил:
- Но может быть, идут подкрепления?
- Никаких подкреплений не предвидится, - доложил я. - На все наши требования Главный Штаб отвечает, что при исчислении сил нужно исходить из {33} отношения, что один русский солдат соответствует четырем японским...
Посланник всплеснул руками:
- Помилуйте, - воскликнул он, - войны с нами жаждет весь японский народ, пожертвования текут со всех сторон, принесено столько жертв, что война неизбежна.
После маневров состоялся парадный завтрак, предложенный японским Генеральным Штабом иностранным военным миссиям. Когда встали из-за стола и перешли в гостиные, к Таубе подошел японский майор, прикомандированный к русской и французской миссиям и, чокнувшись, сказал:
- Вот, барон, сейчас я пью ваше здоровье, но скоро и очень скоро уже не буду пить за него, а буду... рубить вас...
Глаза его сверкнули и он схватился за эфес..."
Куропаткин записывает:
"24-го января (то есть, за двое суток до внезапного нападения на артурскую эскадру. - А. Л.) я приехал во дворец с очередным всеподданнейшим докладом. Государя застал в тревожном настроении:
- Надо же, наконец, выяснить: война или мир? - были первые слова императора, - если воевать, так воевать, если мир, так мир; неизвестность становится томительной...
В тот же день Ламсдорф подтвердил мне, что разрыв дипломатических отношений не означает еще войны..."
Вечером фельдъегерь доставил военному министру записку:
"Алексей Николаевич, 26-го, в 11 ч. 30 м. у меня соберется совещание по вопросу, следует ли разрешать высадку японцев в Корее, или силой принудить к отказу. Прошу вас приехать к указанному часу. Николай".
Куропаткин решил предварительно свидеться с управляющим морским министерством. Авелан заверил его, что наших сил достаточно вполне, чтобы атаковать японский флот.
"Вы можете считать, что технически и по составу мы сильнее. Я только несколько сомневаюсь в Старке (командующий эскадрой. - А. Л.). Он исполнителен, знает свое дело, но лишен инициативы.