Известные коррективы были внесены в истолкование дальнейшей судьбы легенды при переходе от архетипа к конкретным памятникам. В громоздкую схему Ж. Бедье ряд уточнений и упрощений был внесен Морисом Дельбуем {M. Delbouille. Le Premier Roman de Tristan. - "Cahiers de civilisation medievale", V, 1962, p. 273-286, 419-436.}. Но деление на две версии - так называемую "простую" ("commune") и "куртуазную" - оставалось непреложным. Оставалось, хотя ряд памятников не укладывался ни в одну из них, либо в равной мере тяготея к обеим традициям, либо лишь весьма относительно примыкая к одной из них. Ж. Ш. Пайен, ранее стоявший на точке зрения Ж. Бедье, предложил говорить не о двух, а о трех традициях, вокруг которых группируются те или иные памятники. Одну из них он назвал "эпической", другую - "лирической", третью - "рыцарской" {"Les Tristan en vers", p. VII.}. Исключительно верное и удобное решение задачи!
К эпической традиции принадлежит "Тристан" Беруля {См.: A. Varuaro Il "Roman de Tristan" di Beroul. Torino, 1963.}. Дата его возникновения спорна. По некоторым данным роман может быть отнесен даже к 1191 г., то есть он оказывается на несколько десятилетий моложе "Тристана" Тома. Но эти хронологические неувязки несущественны. Во-первых, перед нами конкретный текст, конкретная рукопись второй половины XIII в., которая могла включить ряд более поздних интерполяций, в частности, намек на эпидемию чумы 1191 г. Во-вторых, как известно, романная традиция не вытеснила эпической: "жесты" писались и во второй половине XII в. и даже в XIII столетии; эти две традиции соприкасались, взаимно обогащаясь, но не подменяя одна другую. Поэтому, возникнув, возможно, позже романа Тома (который датируют периодом 1150-1170 гг.), книга Беруля отразила более раннюю - типологически - стадию фиксации легенды.
Спорным был вопрос и о том, единое ли перед нами произведение или нет {С. Raunaud de Lage. Faut-il attribuer a Beroul tout le Tristan? - "Moyen Age", LXIV, 1958, no 3, p. 249-270; LXX, 1964, no 1, p. 33-38; Cp. A. Varvaro. Op. cit., p. 15-22; M. Hanoset. Unite ou dualite du Tristan de Beroul? - "Moyen Age", LXVII, 1961, no 4, p. 503-533.}. Дело в том, что в тексте памятника есть противоречие: в первой половине сохранившегося фрагмента речь постоянно идет о трех баронах, противниках Тристана; затем рассказывается, как герой убивает одного из них. И тем не менее их, врагов Тристана и Изольды, снова оказывается трое. Это дало основание предположить наличие двух разных романов, искусственно включенных при переписывании в одну рукопись. Такой точки зрения придерживался Ги Рейно де Лаж, но среди современных медиевистов поддержки он не нашел. Как писал Альберто Варваро, "противоречия Беруля сходны с противоречиями, которые встречаются в "жестах", и могут быть объяснены устной передачей произведения" {A. Varvaro. Op. cit., p. 13.}. Мнение А. Варваро, которое высказывал еще В. Гольтер {W. Colther. Tristan und Isolde in den Dichtungen des Mittelalters und der neuen Zeit. Leipzig, 1907, S. 103-104.}, подтверждает отнесение этого памятника к "эпической" традиции. Черты эпического стиля - частые обращения к слушателям, "формульность", повторы (хотя бы в постоянном назывании противников Тристана "проклятыми богом" и т. п.), разделение повествования на отчетливо фиксированные куски, известный перевес "событийности" над попытками раскрыть психологию персонажей - были подробно рассмотрены А. Варваре в его обстоятельной работе, хотя прямого вывода о принадлежности памятника к "эпической" традиции ученый и не сделал.
"Тристан" Беруля стал в последние десятилетия предметом еще одной контроверзы. Обычно, еще со времен Ж. Бедье, причисляемый, к "простой" версии, памятник был переориентирован в лоно версии "куртуазной". Этому была посвящена объемистая монография П. Жонена {P. Jonin. Lee personnages feminins dans les romans francais de Tristan au XII siecle. Gap, 1958.}. Доводы исследователя были убедительно опровергнуты в ряде работ {См.: P. Noble. L'influence de la courtoisie sur le Tristan de Beroul. - "Moyen Age", LXXV, 1969, no 3-4, p. 467-477.}. В них было показано, что Изольда бесконечно далека от куртуазных героинь рыцарских романов эпохи. В ней, например, нет ничего от самонадеянной капризности Геньевры. Наоборот, Изольда у Беруля унаследовала многие черты своих кельтских предшественниц она постоянна в своем чувстве, решительна, откровенна, способна на жестокость и на обман. Характерно также, что внешность героини мало соответствует куртуазным представлениям: Изольда не блондинка с голубыми глазами, а скорее шатенка с отливом в рыжину и глаза у нее зеленые (то есть она типичная ирландка). Отметим также, что внешность Изольды описывается Берулем не часто, а когда речь заходит о ее одежде, здесь поэт отделывается общими фразами - героиня одета красиво и богато, но не потому, что она "куртуазна", а потому, что так полагается королеве.
Версия Беруля примыкает к эпической традиции благодаря еще одному важному моменту. Это образ Марка и его взаимоотношения со своими баронами. Марк советуется с ними и дорожит их поддержкой как раз как герой "жест". И, видимо, далеко не случайно одного из таких мятежных баронов, стремящихся диктовать свою волю королю, поэт называет Ганелоном. Именно у Беруля Марк обрисован как слабый, "ленивый" король. В этом отношении особенно существенны три сцены. Первая - это Марк, поверив наговорам баронов, подслушивает мнимое объяснение влюбленных. Здесь он полностью верит разыгранному для него спектаклю и не верит баронам. Вторая - в лесу Моруа. И тут Марк, опять взбудораженный придворными, все-таки не сомневается в невиновности Тристана и Изольды, ибо спят они одетыми и между ними лежит меч. Наконец, третья сцена, где колеблющийся, неустойчивый, слабые характер Марка особенно очевиден: поддавшись наветам баронов, король соглашается на испытание раскаленным железом и затем легко верит еще одному ловко разыгранному Тристаном и Изольдой спектаклю. То есть Марку все время приходится вести тяжелую внутреннюю борьбу: он не находит в себе сил противостоять требованиям баронов, соглашаясь на изгнание виновных, на отдачу Изольды на поругание прокаженным, на расправу над любовниками, на жестокое испытание раскаленным железом но при любой возможности прощает племянника и жену и верит в ее невиновность.