Поэтому, когда однажды большая стая ла-и издали кинулась на них, чунг и пома, — вместо того чтобы искать спасения на ветвях попадающихся там и сям деревьев или ожидать ла-и на открытом месте, — помчались большими прыжками к крутому, скалистому склону, увлекая этим за собою и прочих чунгов. Когда они взобрались на склон достаточно высоко, у них вдруг вырвался гортанный рев, ранее подавленный. Но этот рев не был выражением ни беспамятного страха, ни безрассудной ярости: они словно хотели успокоить и подбодрить остальных чунгов, внушить им смелость и уверенность, подготовить их к предстоящей битве с ла-и.
И действительно, перепуганные, скулящие чунги остановились, столпились вокруг чунга и помы и сами стали угрожающе реветь.
Ла-и кинулись вверх по склону в таком множестве, что покрыли весь склон, который словно сам зашевелился и пополз кверху.
Те из чунгов, которые уже не раз прогоняли мо-ка, швыряя в него камнями, первыми начали сдвигать камни и скатывать их по склону навстречу ла-и. Остальные, поняв, что делают первые, тоже начали швырять камни и осыпать ими разинутые, непрерывно воющие пасти ла-и.
![Когда человека не было Kchn1231_.png](https://litlife.club/books/50911/read/images/Kchn1231_.png)
Один чунг, подняв передними лапами большой камень, вышел вперед и швырнул его вниз с такой силой, что его рев превратился от напряжения в кашель. Вслед за ним стали выскакивать вперед и другие чунги, и перед ла-и взметнулось одновременно несколько десятков передних лап и на них сразу полетело множество камней.
Серый свет облачного дня потемнел от воя, визга и рева. Заметались внизу ушибленные ла-и, послышались хрипение, громкий визг. Иногда большой камень, с трудом выломанный чунгами, с грохотом летел вниз, оставляя за собою широкую полосу убитых ла-и. Те из хищников, которым удавалось наскочить на чунгов незамеченными, летели обратно со свернутыми шеями, с разодранной пастью, потому что к каждому из них протягивалось одновременно по нескольку передних лап, которые мгновенно разрывали его на части и отшвыривали назад.
Когда побежденные ла-и разбежались, а зловещий их вой стал затихать вдали, победившие чунги начали приплясывать и издавать победно-торжествующие звуки. А когда опустились сумерки, все они сбились вместе в одной большой пещере, не чувствуя голода. Они ощущали сытость, словно вернулись к крупным сочным плодам своего прежнего тысячелетнего леса. Новая победа насытила их. Пещера была удобная, с мягкой, теплой почвой, и внутри хватало места для всех чунгов. Вход в нее тоже был широкий и удобный, но ни у входа, ни внутри не было камней, которые понадобились бы им в случае нападения ла-и и мо-ка.
Чунг и пома замигали глазами, но уже не с любопытством или удивлением, а вопросительно: чем они будут сражаться с ла-и или с мо-ка, если те придут ночью и почуют их в пещере?
Это новое затруднение пробудило у них новую догадку. Побуждаемые ею, они вышли из пещеры. Их силуэты мелькнули в вечернем сумраке и исчезли, потом снова мелькнули и снова исчезли; и так продолжалось до полной темноты, и при каждом их новом появлении слышался стук камней о камни. Это был первый случай сбора камней как средства обороны против нападения ла-и или мо-ка.
Эту ночь чунги провели спокойно, сознавая, что им есть чем бороться со свирепыми хищниками, а на другой день прочие чунги тоже стали приносить камни и складывать их у входа в пещеру.
И то ли ради увеличения кучки камней, то ли ради удобства пещеры, но чунги так и остались ночевать в ней и не спускали глаз с ведущего к ней пути. Мало-помалу она превратилась в постоянное место их ночлега и в убежище на случай неожиданной опасности. Превратилась в постоянное жилище. Кроме того, новое нападение ла-и показало им пользу собранных там камней. Наученные примером недавней обороны, они на этот раз попросту хватали камни из кучи и швыряли их в ла-и. Поэтому, когда нападение было отбито, а кучка камней исчезла, они приложили немало труда, чтобы собрать новую.
В одну из последующих ночей снова налетела сильная буря. Она зашумела и страшно завыла у входа в пещеру. Сбившиеся вместе чунги ощущали ее холодное дыхание и, вслушиваясь в ее резкий свист, мигали в темноте бессонными глазами. Им казалось, что вокруг мечутся, злобно воя, тысячи и тысячи ла-и.
И вдруг, неожиданно для всех, среди них самих послышался звук, напоминающий завывание бури: «У-у-у-у!» Чунги вздрогнули от неожиданности, приподнялись и зарычали. Только чунг и пома остались спокойными, так как знали, что это подражает звуку разыгравшейся бури их детеныш.
Глава 24
НОВЫЙ ЧУНГ
По росту и силе юный чунг еще не мог равняться со взрослыми, а потому во всех случаях, когда малый опыт или могучий инстинкт говорили ему об опасности, он искал защиты у взрослых. Он первым убегал от опасности, или прятался за спину матери, или прыгал ей на грудь, пряча там курносое красноватое лицо, вцепляясь ей в шерсть и подражая голосу того животного, которого испугался.
С помощью своего материнского чувства пома научилась узнавать животное по этим звукам; если оно было действительно опасным, она отбрасывала детеныша за себя, чтобы встретить опасность со свободными лапами, а если оно не было опасным, она успокоительно ворчала. Таким образом, детеныш тоже учился безошибочно понимать звуки, издаваемые помой и другими чунгами; и его потребность понимать и быть понятым постепенно удовлетворялась.
Никогда в тысячелетнем вечнозеленом лесу, где каждое дерево приносило по множеству плодов, условия жизни ни у кого не вызывали острой потребности выразить свои переживания и понимать переживания других. Пома и все прочие чунги рождались и жили среди ветвей, каждый жил почти отдельно от других, окруженный крупными сочными плодами и почти не подвергаясь нападению свирепых, сильных хищников. Поэтому пома и все прочие чунги не могли унаследовать больше того, что им давали среда и условия жизни.
Но теперь юному чунгу приходилось узнавать много нового, ранее просто ненужного для взрослых чунгов. Это обогащало и развивало опыт, унаследованный им от помы и чунга; и чем больше он подрастал, тем ловчее и целесообразнее приспосабливался к новой среде и новым условиям жизни.
Правда, он не мог лазать по деревьям так легко, как взрослые чунги. Да в этом ему и не было надобности, так как деревья не могли защищать от холода и сырости, ночевать на них было неудобно, а пищи на них было недостаточно. Но зато он умел хватать и ощупывать передними лапами гораздо лучше старших: лапы у него приобрели гораздо большую гибкость и ловкость, чем у помы. Так, в то время как чунг и пома хватали камни, попросту прижимая их согнутыми пальцами к ладони, он охватывал камень всеми пальцами, включая подвижный большой, и потому держал его гораздо крепче и надежнее.
Задние лапы у него стали более толстыми и мускулистыми. Пальцы на них все более грубели и теряли подвижность, так как он почти ничего не хватал ими, а только ступал на них при ходьбе. Ладони задних лап становились все более плоскими и негнущимися и постепенно превращались в ступни. Это позволяло ему держать туловище прямее и устойчивее, и мало-помалу он отвык помогать себе при ходьбе передними лапами, тем более что эти лапы всегда должны были оставаться свободными, чтобы обороняться при нападении и чтобы хватать предметы. В сравнении с его походкой походка помы и всех прочих чунгов, хотя они уже привыкли держаться довольно прямо, оставалась лишь смешным ковылянием.
Чем больше подрастал юный чунг, тем больше земля беднела пищей. Холод все усиливался, а стаи ла-и постоянно умножались. Чунги жили под гнетом тройного ужаса: холода, голода и опасности быть съеденными.
Однажды утром с неба снова посыпались мягкие белые пушинки. На этот раз они падали так густо, что затянули сеткой все вокруг и вскоре покрыли всю землю. Чунги ожидали, что не сегодня-завтра белый покров на земле опять исчезнет. Но он не исчез ни на другой, ни на третий, ни на последующие дни. Не прекратилось и падение белых пушинок с неба. Все вокруг было покрыто и засыпано ими.