Бланка смущенно опустила глаза.

- Да, - после непродолжительного молчания призналась она. - Тогда бы я согласилась.

- Значит, и в Толедо ты любила другого?

- Мм... Нет.

- Так почему же и раньше ты...

- Тогда все было иначе, Филипп. Теперь же многое изменилось, очень многое... Только не спрашивай что.

- И сейчас ты любишь Монтини?

- Да, его.

Филипп тяжело вздохнул и просто положил руку ей на колено.

- Очень любишь?

- Очень.

- Ну хоть частичку этой любви, коли она такая большая, обрати на меня, Бланка. Поверь, от этого Монтини не убудет, честное слово! Любовник не муж, к верности ему не обязывает никто - ни церковь, ни общество. Не все равно ли тебе, скольких любить - одного, двух, десяток? Бери пример с Маргариты. Полюби меня, милочка, я просто дурею от твоих прелестей.

- Нет, Филипп, я не могу. Мне далеко не безразлично, скольких любить и кого любить. Любовь - она одна, единственная и неделимая, и я не могу выполнить твою просьбу, пойми меня правильно... Впрочем, вряд ли ты поймешь меня, ведь ты никогда еще не любил по-настоящему.

Филипп отпустил Бланку; на лицо его набежала тень.

- Ошибаешься. Я знаю и понимаю это. Была у меня настоящая любовь... Когда-то. Давно... - Он хмуро взглянул на нее. - Но это не относится к вам с Монтини.

- Почему?

- Потому что ты не любишь его, ты просто увлечена им.

- Неправда! - запротестовала Бланка. - Я люблю его.

Филипп медленно покачал головой.

- Ты еще такое наивное дитя, Бланка. Вот только что ты утверждала, будто бы я не способен понять тебя; на самом же деле я вижу тебя насквозь. Ты не можешь любить Монтини, в этом я уверен.

- И, наверное, потому, - саркастически произнесла она, - что он мне не ровня?

- Вовсе нет, золотко. Уж я-то знаю, с какой легкостью любовь преодолевает все кастовые предрассудки, сметает все преграды, стоящие у нее на пути... Но сейчас речь о другом.

- О чем же?

- О том, как ты восприняла мои советы Габриелю.

- Это бесстыдство!

- Вот именно. Ты считаешь это бесстыдством - и не только то, что я дал эти советы в присутствие женщин, но и то, что я вообще даю такие советы. Следовательно, Монтини с тобой ничего подоб...

В этот момент Бланка зажала ему рот рукой.

- Имей же совесть, Филипп!

Филипп отнял ее руку от своего рта и осыпал ее нежными поцелуями.

- А между тем, - продолжал он, как ни в чем не бывало, - господин де Монтини, насколько мне известно, весьма опытный в таких делах молодой человек. Он не какой-нибудь сопливый юнец, который только то и умеет, что залезть на женщину, а спустя пару минут слезть с нее...

- Замолчи!

- Нет, Бланка, я не буду молчать, - в обличительном порыве заявил Филипп. - Я открою тебе глаза на истинное положение вещей. Ну, сама подумай: чем можно объяснить тот факт, что на третьем месяце любовной связи с таким отъявленным повесой, как Монтини, ты все еще остаешься забитой, невежественной девственницей?

- Я...

- Этому есть лишь одно объяснение. Ты не любишь Монтини. В постели с ним ты чувствуешь себя скованно, неуютно, неуверенно. Ты не отдаешься ему полностью и ему не позволяешь отдаваться тебе целиком. Ты стесняешься его, тебя неотступно преследует страх оказаться в неловком положении. И перед кем? Перед человеком, которого ты, как утверждаешь сама, беззаветно любишь! Я почти уверен, что не единожды ты отталкивала Монтини, когда он, по твоему мнению, "заходил слишком далеко", предлагал тебе "постыдные ласки"...

- Ну все, хватит!

Бланка решительно встала, явно намереваясь указать ему на дверь. Однако Филипп был начеку; он тут же сгреб ее в объятия и усадил к себе на колени.

- Отпусти меня, Филипп! Сейчас же отпусти!

- Спокойно, пташечка! - произнес Филипп с металлом в голосе. - Если ты сию же минуту не уймешься, клянусь, я пренебрегу своими принципами и изнасилую тебя. Сегодня ты так возбуждаешь меня, что я, пожалуй, решусь на этот поступок.

- И покроешь себя позором!

- Ха! Кабы не так! Да ты скорее умрешь, чем обмолвишься кому-нибудь хоть словом. Еще и горничной строго-настрого прикажешь держать язык за зубами. Или я ошибаюсь?

Бланка обречено вздохнула, признавая его правоту.

- Нет, не ошибаешься.

- То-то и оно, - удовлетворенно констатировал Филипп. - Вот мы и пришли к согласию. Теперь, милочка, устраивайся поудобнее - ты даже не представляешь, какая для меня честь служить тебе креслом, - и мы продолжим наш разговор.

- О чем?

- Вернее, о ком. О нас с тобой. О том, как ты нравишься мне.

- И как я тебе нравлюсь?

- Очень нравишься, Бланка. Больше всех на свете.

- Врешь! Ты говоришь это всем женщинам, которых хочешь соблазнить.

- Но только не тебе. Тебе я не вру. Я просил твоей руки вовсе не потому, что ты была скомпрометирована теми дурацкими слухами. Право, если бы я женился на всех девицах, чья репутация была подмочена из-за меня, я был бы обладателем одного из самых больших гаремов во всем мусульманском мире. Но я не мусульманин, я принц христианский, и я собирался взять себе в жены ту, которая нравилась мне больше всех остальных. Тебя, сладкая моя. Потому что ты прелесть, ты чудо... Ты сводишь меня с ума!

На этот раз ему быстро удалось расстегнуть корсаж и обнажить ее плечи и грудь. Поначалу Бланка не могла собраться с силами для решительного отпора, памятую давешнюю угрозу Филиппа изнасиловать ее, а чуть погодя ей пришлось направить все свои усилия на то, чтобы преодолеть дикое возбуждение, вмиг поднявшееся в ней от легоньких, но бесконечно нежных прикосновений к ее коже его пальцев, губ и языка.

- Филипп, не надо... прошу... - умоляюще прошептала она.

- Ну неужели я чем-то хуже твоего Монтини? - спросил Филипп, страстно глядя ей в глаза. - Скажи - чем?

Бланка до боли закусила губу, еле сдерживаясь, чтобы не выкрикнуть: "Да ничем!" - и самой поцеловать его.

Филипп прижал голову Бланки к своей груди и зарылся лицом в ее душистых волосах. Она тихо постанывала в истоме, а ее руки все крепче обвивались вокруг его туловища. Наконец, Филипп поднял к себе ее лицо и пылко прошептал:

- Я люблю тебя, Бланка. В самом деле люблю... Я так тебя люблю! Я так сожалею, что мы не поженились. Очень сожалею... А ты - ты любишь меня?