- Ребят не трогай, им тоже несладко живется, - помрачнел Кирилл.
- Гляди, добром это не кончится, - вздохнула Наташа. - Ну, хватит, поехали.
Мы вышли на улицу, я нес сумку, а Наташа ухватила меня за свободную руку и крепко прижалась ко мне. Мартовское солнце словно играло с городом в прятки, то скрываясь, то выглядывая из-за быстро бегущих облаков. Славный был денек.
Мы спустились в метро, сели в полупустой вагон. Напротив нас сидел мрачный старик с взъерошенными кустистыми бровями. Он обводил грозным взглядом вагон и что-то презрительно ворчал себе под нос. Мы было притихли, но вдруг Наташа фыркнула, сдерживая смех, и показала мне глазами на ноги старика. Он был в разных носках, черном и желтом.
Теперь и я не мог удержаться от смеха.
Мы с безразличным видом смотрели по сторонам, потом встречались глазами с Наташей и начинали мелко трястись и постанывать от очередного удушающего приступа смеха.
Старик заметил наши судороги, сначала изумленно уставился на нас, а потом, когда поезд вылетел из туннеля и сбросил ход у очередной платформы, встал и театрально громовым голосом произнес, глядя на меня:
- И лишь бумажные цветы воды боятся...
И вышел.
Вот тут мы уже дали себе волю и нахохотались до слез.
Научно-исследовательский институт, куда мы ехали, располагался в пределах Москвы, но добираться до него было легче электричкой. Выйдя из поезда, мы поднялись с железнодорожной платформы на переходной мост и спустились в березовую рощицу, в глубине которой виднелась институтская ограда.
Исчезли, пропали городские шумы, нас обступила тишина, нарушаемая шорохом оседающего снега, редкой капелью с веток берез и невнятным говором ручейка в придорожной канаве. Весна, подумал я, но когда мы зашли в больницу и я ждал Наташу в приемном покое, то подумал, что не имеет значения весна, лето или зима - раз первый день в больнице, значит осень. Осень нас, чахоточных, как цыплят, ловит и считает. Осенние итоги: сколько кому отпущено?
Я дождался Наташу, забрал у нее сумку с вещами. Она достала из пластикового пакета косметичку, покопалась в ней и вытащила маленького облезлого медвежонка.
- Здесь, - по-детски хвастливо показала она мне его. - Мой талисман. Его зовут Потап. Он нам обязательно поможет. Правда, Потап?
Помогали бы амулеты, Наташку обвешал бы ими с головы до ног и сам обвешался бы. У нас в издательстве одна сотрудница, технический редактор по специальности, мы их техредьками зовем, так у нее дома во всех комнатах, даже в туалете, специальные камни разложены. Обереги называются. Оберегать должны от порчи, от сглаза, от всякой заразы. Несчастней ее, кажется, нет женщины...
- Конечно, поможет, Натусь. Ну, Потап, я потопал. Завтра опять жди.
Глава восемнадцатая
--===Свое время===-
Глава восемнадцатая
И тот день начался как один из череды буден, что составляют ритм рядовой рабочей недели. Без двух минут девять я вошел в двери издательства. Главное пересечь порог до того, как минутная стрелка, вздрогнув, встанет вертикально, иначе комсомольский прожектор вывесит плакат с лозунгами "За образцовую трудовую дисциплину!", на котором в числе злостных нарушителей будет вписана черными печатными буквами и твоя фамилия - опять на полторы минуты ты не дотрудился ради общего блага, что, в свою очередь, послужит поводом для нравоучительного поминания в докладах комсомольского секретаря на очередном собрании, а также основанием для снижения баллов родной редакции в широко раз вернувшемся социалистическом соревновании нашего славного коллектива за достойную встречу всемирного праздника трудящихся - Первого Мая и лишения квартальной премии, по крайней мере, на пятьдесят процентов. Лично для меня это грозило обернуться ощутимой потерей: вместо двадцати рублей премии я получил бы десять... За квартал... За три месяца... При окладе в сто двадцать... Минус алименты, налоги, взносы...
Сегодня мне повезло - я успел. И очень вовремя, потому что краем глаза увидел под лестницей около столика вахтера две фигуры с заспанными лицами - комсомольский прожектор высвечивал опоздавших. У одной из фигур была точеная фигурка, ясные голубые глаза, высокий гладкий лоб и копна светлых кудряшек, похожих на ворох древесных стружек.
Жанна Панова.
Мы с ней - члены комсомольского бюро. Она - оргсектор, я - культсектор. Такая веселая, такая улыбчивая. Как солнечный луч. К поручениям относится очень ответственно. Образцовая активистка. Это она, когда в стране неожиданно для всех вдруг стало туго с хлебом и все стали бороться за его экономию, предложила фотографировать в издательской столовой тех, кто не доел свой кусок, и вывешивать обличающие фотодокументы на специальный стенд. Мы еле отговорили ее, сказав, что советовались по этому вопросу в райкоме и там не одобрили эту инициативу.
Жанне легко. Жанна никогда не опаздывает. Для Жанны все всегда ясно. Поэтому она такая лучезарная.
На второй этаж я поднялся по правому полукружию лестницы, хотя равнозначно идти что по правому, что по левому, и все-таки я всегда ходил почему-то справа.
В редакции было тихо. Примерно через час начнутся звонки, совещания, придут авторы, а пока можно еще разок просмотреть статьи, идущие в очередной номер. Я как-то задумался в такую тихую минуту - чем же я все-таки занимаюсь, на что трачу основное время своей жизни? Кто-то что-то создал, сделал, придумал, например, новую технологию разливки стали в вакууме, эту технологию проверили, внедрили, написали об этом статью, созвали экспертную комиссию, прислали рукопись в редакцию. Мы отправили ее на рецензию, обсудили на редколлегии, опубликовали. Мое дело дозвониться рецензенту, члену редколлегии, отредактировать, вычитать гранки, верстку, сигнальный номер... Сделать текст грамотным по технической терминологии, убрать грамматические несуразности, выявить, подать главное смысл статьи и исчезнуть в маленькой строке выходных данных: редактор Истомин В.С. Каза лось бы, все ясно.
Нет. За внешней стороной этого процесса, как за гладью реки, есть свои течения и круговороты. Давно замечено, что слово, опубликованное на газетной странице или в книге, обладает колдовской магией достоверности, причем намного большей, чем это же слово, написанное от руки или даже напечатанное на машинке. Листая пахнущие свежей типографской краской листы, я каждый раз, как незнакомый, как невиданный ранее, читал мною же правленый текст. И ощущал, какая незримая власть дана мне как редактору. Сложнее, когда я сам превращался в автора. Я знал, что обязательно попаду в плен чуждого вкуса, иного взгляда, отличного от моего кругозора, и поневоле сам начинал редактировать себя, вгоняя свои экспрессии в прокрустово ложе стандарта.
Вот и выходит, что смысл моего основного времени жизни - остаться личностью, самим собой, не деформироваться под давлением штампа. И не деформировать других.
А разве не в этом вообще смысл жизни?
Ян поймал мой взгляд и, подмигнув одним глазом, кивнул головой на дверь.
Мы вышли.
Ритуал перекура в издательстве сложился как-то сам по себе, соблюдался неукоснительно и был приблизительно одинаков по составу участников на лестничной площадке четвертого этажа под маршем, ведущим на крышу, на старом продавленном диване собиралась вся наша "похоронная команда": молодежь из разных редакций. Нечасто, но неотвратимо истекал срок жизни кого-то из родных и близких сотрудников издательства и возникала чисто бытовая проблема: кому-то надо было вынести гроб. Работка нелегкая, требовались крепкие руки и нервы, кидался клич в поисках добровольцев, отказываться неудобно - как не помочь людям в беде, и в результате за два с небольшим года я насмотрелся на чужое горе и увидел, как по-разному провожают ушедших - кого в безысходной тоске, кого со светлой грустью, а кого в равнодушной маске скорби. Каждый заслужил свой исход, каждый сам себя привел к своему итогу.
На диване, по-наполеоновски скрестив руки, нога на ногу сидел Алик Синецкий - жгучий брюнет с черной каракулевой головой и постоянно напряженным горящим взглядом. Рядом поблескивал круглыми очками Лева Фалин, тихий паренек из корректорской. Он постоянно задавал вопросы, причем иногда настолько наивные, что даже Алик Синецкий с трудом отвечал на них, а уж он-то в карман за словом не лез. На валике дивана примостился лысый, круглолицый, глазки пуговками Паша Шулепов. Его вряд ли можно было при числить к молодым, но он был веселый, покладистый мужичок и легко уживался в нашей компании.