Глава 37.

Западал снег. Сначала редкий и неуверенный, а затем всё более густой. Вскоре он покрыл собой все деревья, крыши и дорожки в усадьбе. Лебяжья Слобода обрела белоснежное сияние, будто всё кругом облюбовали лебеди. Установился приятный, но ещё не слишком крепкий морозец. Конные прогулки стали происходить реже, зато появились другие забавы.

Я научила Мари лепить снежную бабу. Девочка так обрадовалась такому навыку, что мы налепили целое семейство из трёх фигур — самый большой и высокий папа-снеговик, фигура поменьше — мама, и последняя, самая маленькая — их снежная дочка.

Мы как раз примеряли морковки и картофелины, чтобы сделать носы и глазки нашим изваяниям, как внезапно появился граф.

— Что это тут у вас? — удивился он, разглядывая новые, но, увы, недолговечные садовые скульптуры из снега.

— Папа! — подбежала к нему Мари. Она держала веточки, которые должны были стать руками для снеговиков. — Смотри! Я сама слепила!

— Прямо-таки сама? — улыбнулся Алексей Дмитриевич.

— Анна Сергеевна мне немного помогала, — призналась девочка.

— Совсем чуть-чуть, — добавила я и встретилась глазами с графом. Щёки мои тут же залил румянец. Должно быть, от холода.

— Анна Сергеевна, вы мастерица, — сказал Скавронский.

Я подошла и вручила ему морковку:

— Ваше Сиятельство, не желаете ли внести свой вклад в общее дело?

— Почту за честь, сударыня.

Наши руки ненадолго соприкоснулись. Но я почти сразу оборвала этот контакт, понимая, что у меня просто ледяные пальцы. В то время как ладони графа пылали теплом.

— Вы, должно быть, замёрзли, Анна Сергеевна. Вот, наденьте, — он вдруг протянул мне меховые варежки.

— Благодарю за заботу, — кажется, румянец на щеках снова усилился, но я постаралась не показывать своего смущения.

Да и с чего бы мне вдруг было смущаться? Алексей Дмитриевич всегда проявлял заботу обо всех. Ничего особенного в его жесте не было.

— Берегите ваши прекрасные руки, — добавил он.

Тут Мари дёрнула его за рукав:

— Папа! Нужно скорее сделать нос снеговику!

— Конечно, милая, — согласился он.

Подошёл к самому большому снежному чуду и воткнул морковь в центр верхнего шара. Я добавила картофельные глаза, а Мари установила на положенные места веточки.

— Ну, и как же его зовут? — поинтересовался Скавронский, обращаясь к дочери.

— Алексей Дмитриевич! — моментально выдала она.

Я расхохоталась, хотя, возможно, это было не очень-то вежливо, и тотчас постаралась приглушить свой порыв. Но, заметив, что граф тоже смеётся, мне стало совсем легко и весело.

— Ну, что ж, — рассудил он. — Наблюдаю определённое сходство с оригиналом.

— О, да! — подтвердила я. — Особенно в профиль!

Мы вновь прыснули смехом.

— А это — Мари! — заявила вдруг маленькая графиня, указывая на самую маленькую фигурку.

— Надо же, — улыбнулся Алексей Дмитриевич. — А я-то смотрю и думаю, кого же она мне напоминает.

— А это, — девочка показала на среднего снеговика, — это мама!

Скавронский перестал смеяться. Мне тоже стало неловко. Мари огляделась нас поочерёдно, не понимая такой реакции.

— Прекрасная семья, — сдавленно подытожил граф.

— А давайте играть в снежки! — предложила я, чтобы поскорее стереть неприятную паузу. — Алексей Дмитриевич, не откажете?

— Помилуйте, Анна Сергеевна, я не играл в снежки уже лет десять.

— Никогда не поздно вспомнить, — улыбнулась я.

— Папа! Ну, давай! — потребовала Мари. — Я хочу поиграть в снежки!

— Слышите, граф? Устами младенца глаголет истина.

Наши взгляды снова приковались друг к другу. Не знаю, что происходило со мной в тот чудесный морозный день, но казалось, словно на какие-то мгновения время останавливается, а сердце при этом начинает биться чаще. Я не понимала своих чувств. Точнее — не желала понимать.

Как я могла так бессовестно и наивно полагаться на них? У меня попросту не было права отдаваться на волю безрассудству и слепо идти за тем, о чём томилось моё сердце.

К несчастью, над чувствами мы не властны. Если эмоции порой нам и удаётся сдерживать, в чём давно и охотно преуспел Скавронский, то чувствами так поступить не получится. Они рождаются в нас, не спрашивая разрешения. И всё же я боролась с ними. Так было нужно. В первую очередь — для меня самой.

— Ну, что ж, в таком случае я буду оборонять левый фланг, а вы, Анна Сергеевна, вместе с Мари займёте правый, — наконец решил граф.

— Нет! — возразила Мари. — Я одна справлюсь! А вы идите обороняйтесь вместе!

— И ты не боишься? — удивилась я. — У нас ведь тактическое преимущество.

— Ни капли! — гордо заявила она.

— Анна Сергеевна, что вы там говорили про истину? — улыбнулся мне граф. — Готовы ли вы сразиться на моей стороне?

— Без всяких сомнений, — ответила я, ни на грамм не покривив душой.

Мы отправились на означенные позиции, и Мари, разумеется, не стала дожидаться нашей атаки, а напала первой.

— Так нечестно! — в шутку возмутилась я, когда мне в плечо прилетел первый снежок.

— Анна Сергеевна, я вас прикрою! — доблестно заявил Скавронский и тут же запустил снежком в Мари.

Думаю, он специально бросал мимо. Я тоже не старалась попасть. А вот Мари билась, что называется, не на жизнь, а на смерть. Завязалась перестрелка, во время которой снежные комья летали туда и обратно без остановки. Я раскраснелась уже от физических усилий. У Алексея Дмитриевича тоже загорелись щёки. От его обычной бледности не осталось и следа.

Я впервые видела графа настолько живым и беззаботным. Он словно вмиг превратился в юного мальчишку — даже внешне помолодел на добрый десяток лет. И я не смогла не отметить, что стал ещё привлекательнее.

Скавронский на пару секунд замешкался, снова перехватив мой взгляд. И ему тотчас прилетело снегом в висок. Мари захохотала. Я тоже не сдержала смех.

— Ну, берегись! — изобразил ярость граф и сгрёб побольше снега в ладони.

Я видела его точно в замедленной съёмке — как он грациозно двигается, как ловко и уверено его пальцы превращают белую массу в метательное орудие, как сверкают его голубые глаза, отражая снежный блеск.

— Получай! — Алесей Дмитриевич запустил свой огромный снежок в сторону Мари.

Девочка без труда увернулась от атаки — её не зацепило, но она вдруг упала и не поднялась сразу.

— Мари! — крикнула я.

Она не отзывалась.

— Мари, что с тобой?! — выдохнул граф.

Ответа не последовало.

Не сговариваясь, мы оба бросились к девочке, подбежали одновременно. Она лежала на снегу, и сердце моё в тот момент упало в пятки.

— Мари! — я схватила её за ворот шубки. — Мари, ты слышишь меня?!

— Мари… — граф тоже склонился над дочкой.

Мы хотели её приподнять, но вдруг… Мари открыла глаза. И… рассмеялась.

— Я вас одурачила! — заливалась она. — Испугались, да? Испугались?

— Господи, Мари… — я покачала головой и попыталась улыбнуться, но получилось с трудом.

— Я победила! — продолжала веселиться маленькая негодница. — Вы бросили свои позиции! Значит, проиграли!

— Конечно, ты победила, Мари, — согласился граф. — Но больше так не шути, пожалуйста.

Мы переглянулись, и я заметила, что он всё-таки улыбается. Тогда улыбка расцвела и на моём лице.