ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ: ПРЕДЛОЖЕНИЕ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ: ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Кольцо было не в коробочке.

Оно лежало на бархатной дорожке обеденного стола — одинокое, поблескивающее в свете свечей. Золотое, гладкое, тяжелое на вид, с какой-то старинной вязью по ободку. Лайла не могла разобрать надпись, но она знала. Чувствовала.

Это было не предложение. Не просьба.

Это было заявление.

Каспиан сидел во главе длинного стола, рукава закатаны, ладони прижаты к столешнице — поза человека, готового к тому, что она снова попытается бежать.

Она не двигалась.

Пока нет.

Комната была подготовлена для ритуала. Свечи горели все до одной. Вино оставалось нетронутым. Огонь в камине едва тлел — мягко, а не ревуще, словно жар мог разрушить хрупкость того, ради чего все это затевалось.

Она была босиком.

На ней было шелковое платье цвета запекшейся крови.

Сегодня — без ошейника.

Он сам не надел его на нее.

Она не знала, что это значит.

— Сядь, — сказал он.

Она села.

Молча.

Кольцо сверкало между ними — ярче вина, тяжелее тишины.

— Это то, о чем я думаю? — спросила она.

Его голос был тихим. Спокойным. Но не холодным.

— Это не просто кольцо.

Она сглотнула.

— Дело не в браке, — сказал он.

Она подняла глаза.

Он не отводил взгляда.

— Дело в принадлежности. Навсегда.

Дыхание перехватило.

Он медленно подался вперед.

— Я забрал твое тело. Твою волю. Твой стыд.

Каждое слово падало на нее камнем.

— Я воспитал тебя во всем, кроме одного.

Сердце забилось где-то в горле.

— И я хочу, чтобы это стало окончательным.

— Каспиан…

Он встал.

Медленно, уверенно обошел стол.

Опустился на колени перед ее стулом.

Взял ее руку.

Поцеловал ладонь.

— Я предлагаю тебе больше, чем ошейник, — сказал он. — Я предлагаю тебе свое имя. Свое наследие. Свой мир.

Голос дрогнул:

— А если я откажусь?

Он даже не дрогнул.

— Я все равно тебя не отпущу.

Глаза наполнились слезами.

— Потому что я не позволю тебе исчезнуть. Даже если мне придется владеть тобой без брачных уз.

— А если соглашусь?

Его взгляд потемнел.

— Я похороню тебя под своим именем. Вырежу его на твоей коже и костях. Я подарю тебе ребенка и ни на секунду не позволю усомниться, что ты рождена, чтобы носить его.

Она вздрогнула.

Он поднял кольцо.

Положил между ними.

— Мне не нужна церемония. Не нужны цветы.

Он медленно выпрямился, нависая над ней.

— Я хочу, чтобы ты прошла через этот дом в одном этом кольце, а моя сперма стекала по твоим бедрам.

Она всхлипнула.

— Скажи «да».

Она смотрела на кольцо.

Потом на него.

Она была не невестой.

Она была сосудом. Собственностью. Любимыми руинами.

И она была его.

Но все же…

— Мне нужно время, — прошептала она.

Тишина.

Челюсть напряглась.

Потом —

он кивнул.

— Ты получишь ночь.

Облегчение накрыло волной.

Но прежде чем она успела выдохнуть —

он подхватил ее на руки.

Вынес из столовой.

Опустил на их кровать.

Раздвинул ей ноги.

— Если ты пока не хочешь носить мое имя, — прорычал он, срывая с нее платье, — ты будешь носить мое семя.

Она застонала, когда он вошел в нее одним резким толчком.

Он брал ее в медленном, жестоком ритме.

Без ласки. Без уговоров.

Только собственность.

Он склонился к ее уху, прорычал хрипло:

— Моя.

— Подумай над ответом, пока я внутри тебя.

Она кончила на его члене, выкрикивая его имя, рыдая, когда он снова наполнил ее.

А когда он поцеловал ее — медленно, глубоко, в последний раз —

она подумала, что, может быть…

ответ уже давно готов.