ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ: РЕГРЕССИЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ: РЕГРЕССИЯ

В комнате было тихо, она мягко светилась золотистым светом ламп. В отличие от остальной части Торн-хауса — с его готическими тенями и холодным величием — эта комната казалась... странной. Интимной. Тщательно продуманной. Фантазией, высеченной в реальности.

Лайла осторожно шагнула внутрь, ее босые ноги утонули в плюшевом ковре.

В этом было что-то пугающе деликатное. Мягкие пастельные тона, винтажные кружевные занавески. Изящное кресло-качалка у камина. Даже небольшая кровать с балдахином, расположенная ниже обычного и задрапированная бледно-голубым шелком, выглядела так, словно была частью сна. Или воспоминания.

У нее перехватило горло.

На краю кровати: сложенная одежда. Нежно-голубая. Шелковистая. С оборками.

Лайла моргнула, глядя на нее.

Это была не униформа. И не белье.

Это был костюм.

Прошептанная роль.

Голос Каспиана, низкий и неторопливый, донесся от двери позади нее:

— Надень это.

Она обернулась.

Он стоял там — рукава закатаны, воротник расстегнут, ремень ослаблен. Неподвижность льнула к нему, как тень. В его выражении лица не было жестокости.

Только... серьезность.

— Ты не обязана, — сказал он. — Но если наденешь, я позабочусь обо всем.

Дыхание Лайлы сбилось.

Она не до конца понимала.

Но ее тело уже знало. Пульс бился в горле. Кожа вспыхнула.

Она взяла наряд.

Шелк облепил ее, когда она натянула его — платье в стиле беби-долл, короткое, невинное, нелепое. И всё же, когда она поймала свое отражение в зеркальном шкафу на другом конце комнаты, свои обнаженные под подолом бедра, тонкую ленту, завязанную на талии...

Она выглядела принадлежащей.

Мягкой. Беспомощной.

Ожидающей.

Каспиан шагнул внутрь и закрыл за собой дверь. Защелка щелкнула, как замок.

Она не пошевелилась.

— Почему? — тихо спросила она.

Он подошел ближе.

— Потому что ты устала быть сильной.

Он поднял ее руку. Поцеловал костяшки пальцев. Его тон опустился до чего-то еще более мягкого.

— И я хочу, чтобы ты узнала, каково это — быть полностью защищенной. Не просто использованной. Не просто взятой. Содержимой.

Эти слова проскользнули сквозь ее защиту, как теплая вода.

Он подвел ее к небольшой кровати и помог сесть. Опустился перед ней на колени, снял с нее чулки, положил ее ноги себе на колени.

Она должна была чувствовать себя нелепо.

Вместо этого она чувствовала себя обнаженной так, как это не имело ничего общего с наготой.

— Я хочу снять с тебя эту тяжесть, — пробормотал он. — Только на сегодня. Никакого выбора. Никаких ожиданий. Только комфорт. Только сдача.

Она сморгнула слезы.

— Я не умею.

— Я научу.

Он потянулся к тумбочке и взял маленькую баночку с бальзамом. Без запаха. Нежным.

И начал втирать его в ее икры.

Его прикосновения были медленными, размеренными. Не сексуальными.

Успокаивающими.

Она закрыла глаза.

— Дыши, — сказал он. — Это всё, что тебе нужно делать.

Она выдохнула.

Он поднимался всё выше по ее ногам. К бедрам. К тазу. Она дрожала — но не останавливала его.

К тому времени, как он добрался до ее талии, всё ее тело гудело от готовности сдаться.

Она посмотрела на него.

И прошептала:

— Вы обнимете меня?

Он кивнул. Ничего не сказал.

Просто осторожно усадил ее к себе на колени, ее ноги свернулись калачиком рядом с его, ее тело уютно устроилось в его руках, словно она вообще ничего не весила.

Она прижалась щекой к его груди.

И долгое время он просто баюкал ее.

Молча.

Присутствуя.

Огонь потрескивал. Ее глаза закрылись.

И в этом тепле, в этой неподвижности что-то внутри нее надломилось и раскрылось.

Она больше не притворялась.

Она хотела этого.

Этой мягкости. Этой безопасности.

Этого освобождения.

Когда он наконец поднял ее, положил на кровать и медленно стянул с нее трусики — когда он поцеловал внутреннюю сторону ее колена, затем изгиб бедра, затем между ног — дело было не во власти.

Дело было в благоговении.

Она раскрылась для него, затаив дыхание.

— Ты моя? — спросил он в ее кожу.

— Да, — прошептала она. — Сегодня ночью... полностью.

Он вошел в нее медленно.

В этом не было спешки.

Не было грубости.

Только глубина.

Он обнимал ее, пока двигался, его руки обхватывали ее челюсть, спину, бедра. Его ритм был размеренным, якорящим. Каждый толчок был заземлением, обещанием: Здесь тебе не нужно быть сильной.

Она кончила со всхлипом, застрявшим в горле — тихим, всепоглощающим, сопровождающимся дрожью. И когда он последовал за ней, изливаясь внутри с рычанием, которое потрясло ее, он не отстранился.

Он остался внутри.

Убаюкивал ее.

Позволил ей свернуться калачиком рядом с ним, когда сон завладел ею.

И прежде чем ее глаза закрылись, он прошептал:

— Тебе не нужно бороться, чтобы тебя любили здесь.

Она не ответила.

Она просто дышала.

И наконец позволила себе быть содержимой.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ: ЗАПЕРТА

Дверь закрылась за ней с тихим, безапелляционным щелчком.

Лайла обернулась, сердце бешено колотилось; она уже знала, что это значит, но голос Каспиана из динамика, установленного высоко на стене, подтвердил ее догадку.

— Ты не выйдешь оттуда, пока я не скажу.

Она стояла в центре Комнаты Разведения, воздух здесь был густым от воспоминаний и мускуса, а еще от чего-то нового: предвкушения, от которого по коже бежали мурашки.

Пульс бился на ее запястьях, словно крылья птицы.

— Почему? — спросила она вслух, хотя уже знала ответ.

— Потому что я хочу, чтобы ты была в отчаянии.

Интерком трескнул и замолк.

Она постояла неподвижно несколько секунд, прислушиваясь.

Никакого движения. Никаких шагов. Никакого ключа в замке.

Только ее собственное дыхание.

Только тишина обучения.

В комнате было тепло. Свет был приглушенным. В воздухе висел запах кожи, масла и чего-то более резкого. В углу ждала небольшая кушетка с черными простынями — рядом с подносом, на котором стояла вода, лежал протеиновый батончик и сложенная записка.

Она взяла ее.

Не прикасайся к себе. Не говори вслух. Не зови. Ты не одна. Я смотрю. Подчиняйся.

Ее колени едва не подогнулись.

Она выпила воду мелкими глотками. Во рту пересохло.

На дальней стене за темным стеклом скрывалась камера.

Наблюдала.

Оценивала.

Она свернулась калачиком на кушетке, натянула простыню, попыталась уснуть.

Не смогла.

Где-то вдалеке что-то зажужжало — сначала так слабо, что она подумала, будто это у нее в голове.

Затем гул усилился.

Из стены выдвинулся ящик, которого она раньше не замечала.

Внутри: фиксаторы.

И устройство, названия которого она не знала.

Но она поняла по форме.

Вибрирующий пояс — созданный не для удовольствия, а для контроля.

Не было никакого голоса, который сказал бы ей, что делать.

Она просто знала.

Лайла разделась.

Теперь она дышала тяжело.

Она легла на кровать, застегнула манжеты на своих собственных запястьях, затянула пояс на бедрах. Она не заперла крепления — она бы не смогла, — но уложила свои конечности в нужное положение, открытая и уязвимая, и стала ждать.

Началось жужжание.

Низкое. Размеренное. Прямо по ее клитору.

Она ахнула.

Оно не прекращалось.

Оно не нарастало.

Оно просто было — постоянный гул, который дразнил, не давая разрядки. Тот вид стимуляции, который со временем обжигает всё сильнее. Который требовал движения, трения, пальцев... хоть чего-нибудь.

Но не было ничего.

И ей не разрешалось умолять.

Она медленно извивалась. Стиснула зубы.

Ей не разрешалось кончать.

Она прикусила губу.

Прошли минуты. Затем час.

Затем еще один.

Она потеряла счет времени.

Иногда вибрации замедлялись.

Иногда они пульсировали, становясь жестче на несколько секунд — ровно на столько, чтобы подвести ее к краю — а затем снова сходили на нет.

Она беззвучно плакала.

Ее запястья ныли от того, что она вцепилась в незапертые ремни.

Ее бедра дрожали.

Она едва не закричала.

Но не сделала этого.

Она подчинилась.

Когда дверь наконец открылась, это произошло внезапно.

Свет полоснул по комнате, как лезвие.

Каспиан шагнул внутрь.

Он был одет в черное. Спокоен. Нетороплив.

Она зажмурилась от яркого света.

Он смотрел на нее. Наблюдал.

Ее тело было насквозь мокрым. Дрожащим. Глаза покраснели. Губы приоткрыты.

Его голос был тихим.

— Ты не кончила.

Она покачала головой.

— Ты не прикасалась.

Она снова покачала головой, роняя слезу.

Он опустился на колени рядом с кроватью.

Убрал волосы с ее лба.

— Ты подчинилась.

Из ее груди вырвался всхлип.

— Ты была хорошей девочкой.

Он наклонился.

Поцеловал ее мягко — так мягко — в губы.

Затем расстегнул путы.

Она рухнула в его объятия.

Он обнял ее.

Поднял, словно она ничего не весила.

Вынес из комнаты, понес по коридору обратно в спальню, где кровать была теплой, чистой и созданной для отдыха, а не для дисциплины.

Он забрался к ней.

Натянул одеяло.

Прижал к своей груди.

Она свернулась клубочком, прижавшись к его телу, как ребенок, нашедший убежище среди обломков.

— Вы сломали меня, — прошептала она.

— Нет, — пробормотал он. — Я опустошил тебя.

Она посмотрела на него снизу вверх, на ресницах блестели слезы.

— Чтобы вы могли меня наполнить?

Он поцеловал ее в висок.

— Всем тем, чего ты всегда боялась желать.

Затем —

Тишина.

Но на этот раз она была священной.

На этот раз она спала.