Глава 2 Вечер… в избу

Ритмичный стук колёс убаюкивал, но спать на жёстком полу было жутко неудобно. Вероятно, этот вагон был чем-то вроде комнаты отдыха для конвоиров. Несколько лавок, стол, а ещё — металлическая печка-буржуйка. Если бы не её тепло, то я бы точно умер от переохлаждения. Любопытно, что мой спаситель вообще не демонстрировал никакого дискомфорта. Его погружение в холодную воду не особо выбило из колеи.

Едва я согрелся, едва к ругам и ногам вернулась чувствительность, я тут же провалился в сон. При этом я поймал себя на мысли, что полностью отключиться не могу. Словно что-то мешало провалиться в забытье. Думаю, что спал я совсем недолго, когда ощутил уже знакомый футбольный удар в ягодичную мышцу. Должно быть, Пловцу моё расслабленное состояние показалось слишком вызывающим.

Я сел, насколько позволяли кандалы. Заодно смог рассмотреть их: металлические браслеты цеплялись к ногам и рукам, скреплялись между собой цепями. Внутри было нечто вроде прорезиненного покрытия. Но то ли от старости, то ли от некачественного исполнения оно почти стёрлось. От металла исходил неприятный холод, а края браслетов натирали кожу.

От жара печки я окончательно согрелся и успел просохнуть. И о чём только думал этот рецидивист, когда в воду нырял? Чистое безумие — плавать с таким отягощением. После сна болела голова, но силы ко мне вернулись. Теперь одежда была просто сырой: носить такую неприятно, но терпимо.

— Вставай, падаль! — рявкнул полицейский. — В камеру пошли. А то Кренов мне голову оторвёт, если узнает, что я тебе разрешил возле печки дрыхнуть.

Я решил не спорить с ним и поднялся на ноги. Сделать это в кандалах было нелегко. Но на этот раз мне досталось на удивление тренированное тело. Я прямо ощущал крепость мышц и их упругость. Внезапно поезд начал резко тормозить, полицейские и солдат зашатались, пытаясь удержаться. Я же интуитивно выставил стопу под углом и даже не сдвинулся с места.

— Вперёд! — вновь сказал Пловец. — Акробат чёртовый!

— Как скажешь, господин, — ответил я ему с хищной улыбкой.

Полицейский вздрогнул, а я — удивился собственным словам. Мне хотелось идти твёрдой походкой, но в кандалах это было невозможно. Что за время такое? Вроде бы, в прошлый раз на дворе стоял 1989-й год. Тогда откуда кандалы? Насколько мне было известно, их запретили давным-давно, ещё до революции. Мы проследовали через два вагона, и путь казался мне бесконечным.

Я пытался подобрать темп и ритм, чтобы движения не причиняли мне боль. Но увы. Полицейские словно подгоняли меня, и приходилось делать много мелких шажков, каждый — примерно треть от нормального. Пловец снял амбарный замок с двери, с трудом сдвинул её в сторону. Раздался неприятный скрип.

— Вот твоё купе, сволочь! — сказал лысый полицейский. — Располагайся поудобнее. Скоро придёт проводник и предложит чай.

На этих словах они оба рассмеялись. Я вспомнил, как путешествовал на поездах и действительно любил пить чай из гранёного стакана с металлическим подстаканником. Да с какими-нибудь белорусскими вафлями… Вкуснятина.

— А куда мы едем? — спросил я.

— На курорт! — рявкнул Пловец. — Пошёл, кому говорю!

Вдвоём они втолкнули меня внутрь и сдвинули дверь обратно. Ну что я могу сказать? Условия внутри были отвратительными. Ни табуретки, ни полки — ничего. В углу лежал крошечный плед. А ещё в этой камере оказалось жутко холодно. Когда я дышал, изо рта валил пар. Крошечная полоска окна располагалась под потолком и была наглухо закрыта решёткой. Жуткое место. У меня было ощущение, что я — персонаж книги в дешёвом бульварном романе, а не живой человек.

Сколько тут можно продержаться? Сырая одежда стала тянуть из тела последнюю энергию. Зубы отбивали ритм. Как мне выбраться отсюда. Я внимательно осмотрел обшивку. Нигде не увидел никаких болтов и других видов крепежа. Дверь сдвинуть в сторону изнутри было невозможно — не за что зацепиться. Дотянуться до потолка тоже не получится. Холод, тем временем, пробирал до костей.

— В одеяло вкрутись, — раздался голос Грини в голове. — Околеешь от холода!

Я подумал, что совет был здравым. Поднял плед и попытался укутаться в него. Но как это сделать, если на руках — кандалы? Некоторое время я пытался неуклюже набросить тонкое одеяло на плечи, но ничего не получалось. И тут опять на помощь пришёл голос в моей голове:

— Голову нагни, дурья твоя башка! — ругался он. — Вот, а теперь на голову мотай. О, гляди, справился. Ну, может и не сдохнешь.

— Ты бы лучше помолчал, — подумал я. — Сам в воду полез. Поэтому и одежда теперь сырая.

И внутренний арестант действительно замолчал. У меня появилась мысль сесть в угол и сжаться в комок. Так, в позе эмбриона, тепло бы терялось медленнее всего. И опять настоящий Гриня остался не в восторге от такого решения.

— Сидеть — нельзя, — хрипел он. — Околеешь. Двигаться надо. Двигаться!

— А по ночам как тут выживают? — спросил я.

— Сбрасывают полку, — объяснил Гриня. — Дают одеяльце толще. И печку жарят.

— А почему днём не жарят?

— А хрен его знает, — ответил арестант. — Слышь, залётный. А ты как тело моё увёл?

— Понятия не имею, — подумал я. — Сам бы хотел в этом разобраться. И выбраться отсюда.

— Ну и на чёрта мне такой машинист? — возмущался Гриня. — Который не знает ни черта? Сгубишь ведь меня!

— Я тоже не в восторге, — объяснил ему. — Вообще не подписывался на такие приключения.

Такое отношение к заключённым в этом мире не могло вдохновлять. Кандалы, холодные вагоны, пинки. И почему я всё время попадаю в такие неприятности? Времени поразмышлять на эту тему было предостаточно. Должно быть, я действовал слишком импульсивно. Торопился там, где не нужно было. И на тебе — приплыл.

По настоянию своего провожатого из головы я двигался. Это действительно работало. Через некоторое время мне стало почти совсем тепло. А ещё — я приноровился передвигаться так, чтобы кандалы не мешали. Для этого нужно было выставлять вперёд оба колена — шаг становился шире. Насколько это возможно.

— Почти доехали, — сказал Гриня. — В голубятню, значит.

— А почему в голубятню? — спросил я.

В голове тут же возникли образы тюрем, которые я почерпнул из своего детства и юности. Голуби (или петухи) — это заключённые с низким социальным статусом. Даже вспомнить не могу, откуда я это знаю. Ну а кто в России с подобным не знаком? А тут таких, выходит, целая тюрьма? Да уж, занимать подобное тело было, что называется, брезгливо, о чём я тут же сообщил рецидивисту.

— Дурья твоя башка, — ругался Гриня. — Ты такой базар из головы отфильтруй. Что может быть краше бабы, а?

— Ничего, — согласился я.

— Так причём тут… Тьфу! — продолжал рецидивист. — Голубятня — это острог. Так вечно было.

— А почему выбрали именно такую птицу? — напирал я на Гриню.

— Почём мне знать? Ты лучше ходи, чтоб тело моё не сгубить. Обормотина!

Вот так, даже мой внутренний голос на меня ругался. В скором времени поезд замедлил ход. Важное дело, о котором я совершенно не подумал возле печки — это снять и высушить сапоги. Теперь ступни пробирал просто могильный холод. Снимать сапоги теперь, в холодном вагоне, я не решился: в камере было и без того холодно. Сырая одежда причиняла жуткий дискомфорт.

— О чём ты только думал, когда в воду нырял? — спросил я Гриню, но он молчал.

Наконец, поезд остановился. Не знаю, как вам, а мне такой вид транспорта нравился всегда. Если ты едешь на автобусе или в маршрутке, то на какое-то время ты превращаешься в груз. Встать во время движения нельзя. Заняться нечем — только смотреть в окно или пялиться экран смартфона. Поезд, особенно дальнего следования — другое дело.

Можно пить чай или кофе. Можно ходить в туалет или бродить по вагонам. В ресторан сходить, наконец (были бы деньги!). В поездах всегда царит романтика. Но здесь, в мрачном вагоне, ничего подобного не было. От тишины, которая воцарилась после остановки, душу пробирал страх. Прошло минут тридцать, но ничего не происходило. Может, про меня забыли? Или хуже того: оставили здесь медленно подыхать?

— Движься, — сказал Гриня. — А то тело моё загубишь!

Я продолжил ходить туда-сюда по купе-камере. До чего же опасным был рецидивист, если его определили в отдельное помещение? Прошло ещё минут тридцать, а может и больше — часов у меня всё равно не было. Ничего не происходило. Наконец, я не выдержал и принялся молотить по двери плечом. Всё же, колодки не давали мне сделать это нормально, но звук получался громким. Тишина. Молчание.

— Ты что творишь? — возмутился внутренний Гриня. — Терпи, твою бабушку! А то зачумазят!

Мне очень хотелось позвать переводчика с имперской фени на нормальный русский язык. Но проблема холода встала передо мной в полный рост. Теперь меня стала колотить мелкая дрожь, а зубы принялись стучать. Чтобы хоть как-то согреться, я стал прыгать и приседать — насколько позволяли колодки. Помогало это слабо. Прошло ещё неизвестно сколько времени, прежде чем дверь со скрипом съехала вбок.

— Гришка! — воскликнул Пловец. — Живой. А мы-то надеялись… Ну, коли так, выползай.

В узком проходе вагона находилось сразу пять полицейских. Пловца я узнал лишь благодаря характерному говору, потому как теперь все полицейские носили защитную экипировку. Шлемы, куртки со вставками (я почему-то подумал, что с кевларовыми), высокие сапоги. А противостоял им я — озябший узник в кандалах. Перемена была тем более разительной, ведь буквально пару часов назад мы мирно сидели в одном вагоне с печкой и пили чай.

— Шагай быстрее! — рявкнул один из полицейских и попытался ударить меня дубинкой.

Но я сделал молниеносное движение — и увернулся. Тело словно само отреагировало на возникшую опасность. Это было интересно. Резина дубинки ударила о металлическую обшивку, оставив на ней вмятину.

— Отставить, Артёмов! — рявкнул один из полицейских, и голос его напоминал лай собаки. — Без моей команды — никакого рукоприкладства.