- Вот скоро переоденемся и ничего в нас красноармейского не останется. Мужики и мужики. Были фронтовики - стали партизаны, и что нас ждет впереди, никому неведомо. Но мы дали слово партии и должны его свято выполнить, а кто повернет...
- Нет у нас таких, командир! - откликнулся словоохотливый Жулега.- Мы не свернем с избранной дороги до самого окончания мировой революции, пока последнего буржуя не прикончим.
- Жулега у нас такой,- вмешался Петя Курзин.- Борьбу признает только во всемирном масштабе. Польский пан для него не пан, а мелкая козявка. Как даст по прическе - так и вырастет свежая могилка.
- Ну, если так, значит, еще повоюем,- сказал Нехведович.
Прислушиваясь к этому разговору, я благодарил судьбу за то, что она дала мне таких спутников. С ними действительно не страшно, хоть к черту на рога. Так они острили, подтрунивали друг над другом почти весь день. Только командир группы был серьезен. Он понимал свою ответственность и знал, как нелегко начинать новое боевое дело.
Смертельный риск поджидал нас с первых шагов. Уже сам переход линии фронта был сопряжен с большими опасностями. Польские жандармы и агенты дефензивы (контрразведки) держали под контролем все станции, деревушки, хутора, проверяли у прохожих и проезжих документы. Время от времени они устраивали массовые облавы, хватали всех подряд, а потом долго и нудно фильтровали задержанных, надеясь изловить подпольщика или партизана.
На станцию Крупки мы добрались глубокой мрачной и дождливой ночью, сильно усталые и промокшие. Неподалеку от приземистого станционного здания нас встретил человек, которого мы в темноте не успели разглядеть. Он бесшумно отделился от дерева, остановил шедшего впереди
Иосифа Нехведовича, обменялся паролем и стал объяснять дальнейший маршрут. Перейти линию фронта нам предстояло в районе деревни Старина. Там мы должны были переправиться на другой берег озера Палик, где начиналась территория, оккупированная польскими войсками.
Прежде чем повести нас к озеру, проводник предложил переодеться в гражданское и держать наготове польские документы, что мы быстро и проделали. Мешки с армейским обмундированием не без сожаления оставили в лесу.
Проводник привел нас через болото к берегу и тихо поговорил о чем-то с человеком в рваном зипуне, с черной окладистой бородой. Тот оказался лодочником, взявшимся переправить нас на ту сторону. Непрерывно подтягивая веревку, служившую ему поясом, он тепло попрощался с проводником. Вскоре мы сидели в грубо сколоченной лодке, слушали тихий плеск весел и вглядывались в беспросветную темень. Приближаясь к тому берегу, лодочник негромко сказал:
- Стану ждать вас до рассвета. Если что случится, успею забрать обратно. А пройдете благополучно - слава богу. Только вот мой совет... Поляки понаставили здесь всякие заграждения, будьте осторожны. Ну, прощевайте, товарищи...
- Будь здоров, батя.
Стараясь не шуметь, мы вышли из лодки на прибрежный песок и двинулись к хутору, где жили родственники Нехведовича. По пути Жулега неожиданно свалился в неприметную ночью яму. Сразу что-то загремело, загрохотало, где-то в стороне раздались отдельные винтовочные выстрелы. Мы вытащили Жулегу, обошли опасное место и вскоре залегли в лесу, чтобы передохнуть и осмотреться. Однако ночь была по-прежнему непроницаема, шел мелкий моросящий дождь, стояла тишина. Мы находились на земле, захваченной врагом. Она наша, родная, советская, но сегодня на ней жестокие оккупанты и жестокая борьба за ее освобождение. Как сложится она?
Бойцы кое-как задремали под густым намокшим кустарником, а Нехведович ушел на хутор. Мне не спалось. Командир вернулся на рассвете, поеживаясь от сырости и холодного ветра. Несмотря на полную опасностей бессонную ночь, выглядел он бодро и даже весело.
- Подъем, фронтовики! - заговорил Иосиф.- Царство небесное проспите! Закусим - и к делу!
После походного завтрака в непросохшем лесу командир группы дал мне первое поручение.
- Задание тебе, Станислав, будет такое. Слушай внимательно. Вот то самое письмо, которое написал кавалерийский краском своему отчиму Иосифу Зысу, помнишь? Прикинься сельским парнишкой, разыскивающим заблудившуюся корову, и доставь это письмо по адресу. При встрече с людьми поменьше говори и побольше слушай. Все, что узнаешь от Зыса, запомни и доложи мне. Первая разведка, первые сведения для нас сейчас самое главное. С письмом будь осторожен. Если оно попадет в руки врага, сам понимаешь, и тебе несдобровать, и может погибнуть ценный товарищ. При явной опасности - уничтожь, сожги. Ясно?
- Ясно. А как связь с уездкомом?
- Будь спокоен.
Я попрощался с друзьями и отправился разыскивать деревню Пядонь. Не зря говорят, что незнакомый путь вдвое длиннее. Долго и осторожно, стараясь не попадаться на глаза местным жителям, пробирался я лесами и полями, пока не очутился на проселочной дороге, которая вела в Пядонь. Но сразу войти в деревню посчитал неразумным: как бы не нарваться на засаду или полицейский пост. Нехведович предупредил меня, что в этом районе дислоцируется 24-й пехотный полк польской армии, так что, кроме жандармов, можно было встретить и "жолнежов" - строевых солдат.
Залег в лесу и из-за деревьев стал наблюдать за местностью. День был на исходе, солнце садилось, потянуло сумеречной прохладой. По дороге двигались фуры, нагруженные мешками, дважды медленно проехали верхом полицейские. Вроде бы ничего подозрительного и опасного не было. И все же я заставил себя дождаться глубокого вечера и лишь тогда, пользуясь темнотой, вошел в деревню. Она была небольшой, всего дворов тридцать, так что отыскать хату солтыса по ранее сообщенным мне приметам не составило особого труда.
С сильно бьющимся сердцем постучал в дверь. Мне открыл широкоплечий мужчина. Он вопросительно и довольно сурово поглядел на меня, однако ни удивления, ни раздражения не выказал.
- Вам кого? - спросил.
- Мне бы пана солтыса... пана Зыса.
- Я и есть Зыс. Входите, пан юноша, добро пожаловать.
Я вошел в дом и здесь рассмотрел хозяина: выше среднего роста, представительный, в синем пиджаке, из-под которого выглядывала белая с мудреной польской вышивкой сорочка. Лицо его было спокойным, глаза дружелюбно улыбались, и весь он походил на добродушного, довольного жизнью человека. Это меня немного насторожило. Разве подпольщики могут быть такими? Многого я еще не понимал.
- Вы по какому вопросу? - спросил он вежливо, но официально.
- Вам привет от Станислава,- сказал я, доставая конверт.- И письмо.
Солтыс дважды внимательно прочел письмо, пытливо оглядел меня, вздохнул и пригласил в соседнюю комнату.
Она была поменьше первой и потеплей. Присели к столу. Хозяин сжег письмо в печке. Помолчал немного и спросил:
- А где же Станислав? Почему сам не пришел?
Я объяснил, что он вместе с друзьями находится далеко в лесу, входить в деревню не рискует, чтобы не подвергать опасности ни себя, ни своего отчима.
- И правильно делает, что не рискует,- ответил Зыс.- Может, еще когда и встретимся. Передайте своему командованию, что мы тоже не сидим сложа руки. Нет никакой возможности терпеть подобные порядки, которые установили польские паны. Вы ко времени пришли на эту горькую землю. Здешним парням не хватает знаний, организованности, боевого опыта.
Он умолк, потому что в комнату вошла красивая светловолосая девушка. Зыс кивнул ей на меня и сказал:
- От брата Стася весточка.
Девушка обрадовалась, хотела было что-то спросить, но отец показал глазами на дверь.
- Потом... потом... Да погляди там, чтобы все было в порядке.
Девушка молча вышла, плотно закрыв за собой дверь.
Наша беседа с солтысом Зысом продолжалась больше часа. Он рассказал, что польские власти не считают белорусов и польских бедняков за людей. А чтобы они беспрекословно повиновались, в населенные пункты часто наезжают карательные отряды и свирепо расправляются с недовольными. По малейшему подозрению в нелояльности людей арестовывают, секут розгами, расстреливают, а имущество репрессированных конфискуют, то есть попросту грабят. Между прочим Зыс спросил: