Глава 5 Полина Корф. Papilio Antimachus

В мастерской рождалось утро. Витражи дробили свет, и в этих пёстрых бликах кружились золотистые пылинки. Ренато, с непривычной для такого часа энергией, принялся наводить везде порядок. Мысль о предстоящей работе заставляла его нервничать, ведь сегодня здесь должна была начаться та самая коллаборация, о которой говорила накануне Марта. Именно она предложила проводить работу в его пространстве и, как всегда, оказалась права. Его мастерская, пропитанная запахами красок и творчества, становилась идеальной лабораторией для их уникального эксперимента. Да и ей, Марте, было удобнее курировать процесс, находясь в самом его сердце.

Ренато отодвинул мольберт с незаконченным холстом, освобождая пространство для будущих встреч. Лёгкое беспокойство смешивалось с предвкушением. Приоткрыв плотную штору на большом окне, он на мгновение замер, глядя на серый асфальт внизу. Обычная реальность ждала за стеклом, но сегодня ему предстояло погрузиться в реальность совсем иную, где краска должна будет встретиться с ароматом, а тишина его картин зазвучать по-новому.

К полудню, когда Марта, Полина и мадам Вальтер переступили порог его квартиры, и начали подниматься в мастерскую, пространство наполнилось тем особым напряжением, которое возникает между тремя женщинами, сознающими свою силу. Они вошли, каждая в свой черёд, словно выходя на сцену, и на мгновение Ренато увидел их, как живую картину «Трёх граций» Боттичелли, рождённых из тумана и света его мастерской. Только вместо прозрачных покрывал их силуэты были очерчены строгим контуром, а в руках, вместо гирлянд цветов, они держали невидимые нити влияния.

Первой появилась Марта в безупречном брючном костюме от Brunello Cucinelli цвета пыльного кедра, как воплощение Евфросины, богини радости и гармонии. Но в её исполнении это была гармония точного расчета и безупречной организации. Она заняла место у большого окна, откуда могла видеть всех сразу, подобно той, что на фреске соединяет руки сестёр. Её поза, точная и собранная, была готова дирижировать этим немым оркестром. За ней, как воплощённая Аглая — сияющая красота, вошла Полина. Её платье из струящегося дымчатого шёлка повторяло изгибы ткани на боттичеллиевских фигурах. Когда она остановилась в центре комнаты, свет от витражей разбился о неё, рассыпавшись по складкам ткани изумрудными и золотыми бликами. Казалось, она дышала самим воздухом мастерской, наполняя его вибрациями, без которых пространство оставалось бы мёртвым. Последней поднялась мадам Вальтер — величественная Талия, чья сила заключалась в величавой статике цветущей власти. Её тёмно-бордовый костюм с архитектурным кроем, перчатки в тон и седые волосы, уложенные в безупречную волну, говорили о влиянии, не нуждающемся в доказательствах. Заняв одно из кресел справа у входа, она стала осью, вокруг которой вращался весь хрупкий космос.

— Пожалуй, можно начинать, — голос Марты мягко, но властно разорвал тишину. — Ренато, мадам Вальтер хочет, чтобы ты написал её портрет. Но только такой, что станет отражением не только внешности, но и сути. А суть, как выясняется, имеет свой запах, и тут без Полины не обойтись.

Полина в это время медленно провела рукой по воздуху, будто ощупывая его текстуру:

— Запах, — произнесла она, и слово повисло в тишине. — Который я должна уловить и перенести на холст до того, как вы нанесёте первый мазок краской.

Мадам Вальтер молча кивнула, её губы тронула едва заметная улыбка. Она смотрела на Ренато так, словно он был не художником, а хирургом, которому предстояло провести тончайшую операцию на её душе. Ренато почувствовал, как подступает знакомое волнение, то самое, что всегда предшествовало началу большой работы. Только на этот раз его инструментами должны были стать не только кисти и краски, но и невидимые ароматы, и пронзительные взгляды трёх женщин, чья соединённая воля напоминала ему о вечном танце граций, заставляющих мир вращаться.

Мадам Вальтер медленно сняла перчатки. Жест был отточенным, театральным, обнажая холеные руки с матовой кожей. Она положила их на колени ладонями вверх, как показатель доверия и одновременно вызова, и спросила:

— С чего вы начнёте? — её голос прозвучал ровно, но Ренато уловил в нём лёгкий вызов.

— Не надо смотреть, попробуйте только слушать, — не меняя положения, произнесла тихо Полина, почти для себя. — Запах — это не картина, это партитура. Сначала нужно услышать тишину между нотами, — она подошла к мадам Вальтер, но смотрела не на неё, а куда-то в пространство за её плечом. — Расскажите о первом парфюме, который вы украли у матери.

Мадам Вальтер вздрогнула, будто её коснулись раскалённым железом. Её глаза сузились: «Кто вам сказал…»

— Никто, — Полина покачала головой. — Миндаль. Горький миндаль и фиалковый корень, он до сих пор живёт в вашей памяти. Я чувствую его след.

Ренато замер, наблюдая. Это было не интервью, не допрос, это было погружение: медленное, неумолимое, как движение приливной волны. Полина сделала шаг назад, закрыла глаза:

— Теперь… ваше первое серьёзное предательство. Нет, оно не ваше, а по отношению к вам. То, что случился в саду, в пятнадцать лет.

Мадам Вальтер побледнела. Её пальцы сжались в кулак: «Как вы…»

— Запах мокрой земли после дождя, — продолжила Полина, не открывая глаз. — И тёмный, пряный шлейф увядающих роз. Вы ненавидите этот аккорд до сих пор, он становится резче, когда вы нервничаете.

Марта, стоявшая у стены, перевела дыхание. Она видела, как мадам Вальтер — женщину, перед которой, казалось, трепетали даже министры, — буквально разбирали на молекулы. Ренато же чувствовал себя свидетелем алхимического действа. Полина не задавала вопросов о любимых цветах или музыке. Она вытаскивала на свет тени, запахи которых десятилетиями хранились в закоулках памяти.

— Достаточно, — наконец сказала Полина, открывая глаза. Её взгляд был ясным и безжалостным. — Теперь я знаю палитру: горький миндаль ностальгии, пряная горечь предательства. И… да, холодный металл власти, — она повернулась к Ренато. — Интересное сочетание, не так ли? Теперь ваша очередь. Не пишите её лицо, пишите те три запаха, что я назвала, превратите их в цвет.

Ренато смотрел на мадам Вальтер и видел уже не светскую львицу, а сложную мозаику из воспоминаний и ран. Его рука потянулась к углю. Он не знал, как изобразить запах, но он видел линии и они были ломаные, как судьба, резкие, как аромат миндаля, и плавные, как шлейф увядающих роз. Мадам Вальтер медленно подняла глаза на него. В них не было ни гнева, ни возмущения, лишь усталое понимание:

— Вы действительно собираетесь написать это? — её голос дрогнул.

— Нет, — тихо ответил Ренато. — Я собираюсь написать вас, — и в тишине мастерской, под пристальными взглядами трёх женщин, он провёл первую линию — резкую, как удар, горькую, как миндаль, и больше не останавливался.

Это смело можно было назвать выдохом, протяженностью в несколько часов. Кисти сменяли друг друга, уголь ломался в пальцах, краски смешивались прямо на холсте в лихорадочном поиске нужного оттенка. Ренато работал в странной симфонии с Полиной. Та открыла свой кожаный чемоданчик-органайзер, где в строгом порядке размещались десятки флаконов из тёмного стекла. Её пальцы легко находили нужные запахи — «горький миндаль», «полынь», «воск увядающих роз»… Она капала по капле на бумажные блоттеры, встряхивала их, давая спирту испариться, и протягивала Ренато. Он закрывал глаза, вдыхая аромат, и его рука сама вела кисть, повинуясь внутреннему импульсу. Это был не портрет, а скорее карта души, нарисованная вслепую. Он мастерски переносил на холст то, что уже видел своим внутренним зрением, когда Полина называла запахи. И это было прямое знание, воплощенное в цвете и форме.

Когда за окном начали зажигаться вечерние огни, перед ними замерло нечто, что невозможно было назвать просто картиной. Это была сгущенная биография, написанная эмоциями, как абстракция, но наделённая трепетной, почти пугающей одушевлённостью. Из хаоса мазков проступала женская фигура. Левая часть полотна, написанная в тревожных охристых и горько-зелёных тонах, будто пульсировала старой болью и это была «пряная горечь предательства». В центре струились сложные переливы серебра и стального серого, холодные и неуязвимые как «металл власти». А справа, у самого края холста, теплился мягкий, пыльный розовато-бежевый отсвет — призрачная нежность «горького миндаля ностальгии». Но главным чудом было не это. Полина, стоя перед почти готовой работой, незаметно высвободила аромат-компаньон, созданный ею параллельно. И теперь, глядя на полотно, все не просто видели цвет, но и ощущали его запах. Холодные серебристые мазки пахли мокрым металлом и ионным воздухом перед грозой. Тёплые участки источали тонкий, почти неуловимый флёр миндального печенья и увядающих роз. А тревожные зелёные всплески отдавали пряной горечью полыни.

Мадам Вальтер молча стояла перед своим портретом. Она смотрела на самое сокровенное — на собственную душу, вывернутую наизнанку и преображённую в искусство. По её щеке медленно скатилась слеза, но она даже не заметила этого.

— Это… я?' — прошептала мадам, и в её голосе не было ни ужаса, ни восторга. Было потрясение от встречи с самой собой, которую она никогда прежде не осмеливалась признать. Она медленно подняла руку, словно желая прикоснуться к холсту, но остановилась в сантиметре от его поверхности. Её пальцы повторили изгиб розовато-бежевых мазков, как призрака ностальгии. — Вы ошиблись, — произнесла она, не отрывая взгляда от картины. — Миндаль… он был сладким. Мама посыпала его сахарной пудрой, и мы ели его запивая чаем из самовара, который вечно подтекал.