19

Марья Алексеевна обернулась к Стрельцову.

— Но как так вышло?

— В самом деле, — опомнилась я. — Отец Василий говорил мне, что писал во все приходы, до которых можно доехать за ночь, и…

— И получил ответ: венчания не было, — договорил за меня Стрельцов.

Я кивнула.

— Венчание было. — Он помолчал. — К сожалению, тот священник был слишком… — Он покосился на кузину, которая застыла в дверях, глядя на нас широко распахнутыми глазами. — Увлечен зеленым змием. Настолько, что, по словам знавших его, порой упускал из памяти даже не часы — дни.

Генеральша осуждающе поджала губы.

— Я поступил так же, как отец Василий. Только решил не писать, а поговорить сам. — Стрельцов криво усмехнулся. — Воспользоваться возможностями, которые дает моя должность. Это приход за рекой. В соседнем уезде. Священник, который венчал Глафиру Андреевну, умер год назад. Однако его преемник достал старые метрические книги. Мы нашли нужное место и обнаружили вырванную страницу.

Генеральша набрала воздуха, чтобы высказаться, но взгляд ее упал на Вареньку. Она с трудом сглотнула слово, которое явно просилось на язык.

— Каков мерзавец! — буркнула она. — Тьфу, и сказать нечего при графинюшке. Но помяни мое слово, Глаша, такой человек на земле долго не заживется. Не своей смертью помрет. Однако разве порча метрической книги не трактуется как попытка подделки документов?

— А как доказать, что именно Заборовский, получив через неделю после венчания письмо от Андрея Николаевича о том, что приданое его жены заложено, просто вернул ее домой и помчался уничтожать следы брака? Напоил батюшку — особого труда это не составило — да и вырвал ненужную страницу из метрической книги.

Варенька отмерла. Аккуратно поставила на стол чернильницу.

— Глаша, это ужасно. Не могу поверить, что в мире существует такая подлость.

Она обняла меня, в глазах блестели слезы.

— Не могу поверить… — прошептала она. — Значит, бывают люди, которые хуже, чем те, кто просто ищет приданого? Алексей был глуп, но этот… этот — он чудовище, Глаша.

Она вдруг прижалась ко мне так крепко, что стало больно.

— Если бы меня так обманули… я бы не выдержала. Ты такая сильная!

Та Глаша и не выдержала. Но Вареньке уж точно незачем об этом знать.

Я обняла ее в ответ.

— Прорвемся.

— Непременно! — Она вздохнула. — Кир, извини. Я не хотела тебя перебивать. Но почему сразу никто не заметил?

— Потому что было лето. Младенцев несут на наречение каждый день. Записей десятки. Вырванная страница затерялась. Заборовский думал — концы в воду. Но дьякон в той церкви оказался человеком добросовестным. Раз в год ему отправлять копию метрической книги в консисторию. И, чтобы не сидеть потом сутками переписывая, он снимал копии каждую неделю. Успел — до того, как Заборовский добрался до книги.

— А священник не знал? — спросила Варенька.

— Не знал. Или забыл. А потом… — Стрельцов пожал плечами.

— Три года, — сказала я. — Три года он молчал. Возможно, морочил головы другим юным дурочкам.

— Я написал запрос в консисторию губернии в Скалистом краю, где он служил. Если удастся подловить его на двоеженстве, вы будете свободны.

«Если». Но все же это надежда. Хоть какая-то надежда.

— Но это было бы слишком… — Исправник снова криво улыбнулся. — «Хорошо» — не самое подходящее слово, как и «удачно».

— Не стал бы он возвращаться, если бы там у него все сладилось, — сказала Марья Алексеевна.

— Согласен, — кивнул Стрельцов. — Он вернулся и обнаружил, что в приличные дома ему вход закрыт и родители не подпускают к нему дочерей. Даже перестарков.

— А еще он обнаружил, что его жена внезапно стала единоличной владелицей приличного куска земли, — не удержалась я. — Как было не попытаться? Вдруг бросилась бы ему в объятья и разрыдалась от счастья.

— Неужели можно хотя бы подумать о том, чтобы простить такое! — ахнула Варенька.

Генеральша вздохнула.

— Прощают и не такое. К сожалению.

— Он понял, что добровольно вы его не примете. — Голос Стрельцова стал жестче. — Тогда он направил запрос в консисторию. О восстановлении брака. Мол, выписку потерял, раскаялся, хочет вернуться к законной жене. Просит подтвердить.

— И они подтвердили? — ахнула Варенька.

— Подняли архивы и нашли копию. К сожалению, законных причин этому помешать у меня нет.

— Какой негодяй! — Варенька сжала кулаки. — Какой подлый, мерзкий… — Она осеклась, посмотрела на кузена. — Кир, ты же в законах как рыба в воде. Ты должен что-то придумать. Чтобы избавить Глашу от этого… этого…

Она не договорила.

— Придумаю, — тихо сказал Стрельцов. — Обещаю.

Марья Алексеевна решительно придвинула к себе бумагу.

— Варенька, садись рядом. Будем писать в четыре руки — быстрее выйдет. — Она обернулась ко мне. — Глашенька, ты Северским сама напиши. Своими словами. Они тебе не чужие.

Я кивнула. Сгребла со стола деньги, которые Кошкин так и не взял, — и посмотрела на Стрельцова.

— Кирилл Аркадьевич, можно вас на минуту? В кабинет.

Он молча пошел за мной.

Я закрыла дверь. Положила деньги на стол рядом с чернильницей. Подошла к комоду, выдвинула ящик. Достала тетрадь.

— Пока тебя не было… Полкан нашел тайник Савелия. В комнате Марьи Алексеевны, под половицей. Там было вот это.

Он взял тетрадь, раскрыл. Брови сошлись на переносице.

— Сено. Ящики. Доля… — Он перелистнул несколько страниц. — Ни одного имени.

— Савелий был не дурак. Трус. Подлец. Но не дурак.

— Вижу. Это все? Только записи? — Стрельцов выразительно посмотрел на стол, где все еще лежали деньги.

— Не все. — Я кивнула на ассигнации. — Вот эти деньги. Лежали там же. Думаю, в ту ночь, когда ты его ранил, он вернулся именно за ними. Не зная, что комната, где он устроил тайник, теперь жилая.

Кирилл задумчиво взял со стола пачку ассигнаций. Вернул обратно.

— Если бы я сам извлек все это из тайника, — медленно произнес он, — это было бы уликой.

Тонкая улыбка тронула его губы.

— А так… ты, как неопытная в сыске барышня, все испортила, нарушив процедуру выемки. Он развел руками. — Я не могу приобщить это к делу официально. Никто не поверит, что эти деньги — те самые. Бог знает, где ты их взяла, чтобы отомстить Савелию.

— Конечно. А еще все время, пока тебя не было, я старательно подделывала приходно-расходную книгу почерком Савелия, — фыркнула я.

Он улыбнулся шире. До меня дошло.

— Кирилл, я просто… — Горло перехватило. — Просто не знаю, что сказать. Спасибо.

Он склонился к моей руке.

— Тебе спасибо. За правду. — Он чуть сжал мои пальцы и добавил все с той же тонкой улыбкой: — Надо же, какую заначку устроил Андрей Николаевич. И ведь никому не сказал.

— Э-э-э. — я помотала головой. — Извини. Я сегодня отличаюсь удивительным красноречием.

И настолько же удивительной сообразительностью.

— Спасибо. — повторила я. — Тетрадь, значит, тоже теперь бесполезна?

— Почему же? Изучу. Попытаюсь сопоставить. Но — Савелий мертв. А имен в ней нет. Но, может быть, она укажет направление, куда смотреть.

Кирилл все еще держал мою руку. Большой палец погладил запястье там, где бьется пульс. Я неровно вздохнула. Качнулась навстречу.

— Глаша, — шепнул он, и у меня внизу живота что-то сжалось.

Он замер. Медленно поднял свободную руку, невесомо провел костяшками по моей скуле. Я закрыла глаза, потянулась за его пальцами, не желая разрывать это прикосновение.

— Не время, — прошептал он.

По-прежнему не отпуская меня.

— Не место, — согласилась я, не торопясь отстраняться.

И Варенька, и Марья Алексеевна знали, куда мы ушли. В любой момент в кабинет мог подняться Нелидов за каким-нибудь делом.

Кирилл отступил на шаг. Стало холодно. Я открыла глаза.

— Я приду сегодня, — прошептал он.

— Да, — выдохнула я.

Он шагнул к двери.

Я смотрела ему в спину.

— Кирилл!

Он замер у двери. Не оборачиваясь.

Под диафрагмой скрутился ледяной узел. Но…

— Если уж сегодня день открытий… я должна рассказать тебе еще кое-что.

Он обернулся. Я тут же пожалела о своих словах. Синие тени под глазами, усталые складки у губ. Он не стал ночевать на станции, примчался сюда — ко мне — уже в темноте. Ждал, когда я вернусь, — и снова помчался по делам, к тем двум трупам. Его бы спать отправить, а не признаниями изводить.

Но идти на попятную поздно.

— Что-то случилось? — напрягся он.

— Да. Нет. Сядь, пожалуйста. — Я указала на кресло.

Стиснула руки, унимая дрожь.

— На исповеди, — голос дрогнул, — отец Василий спросил меня о грехах. И я сказала ему… сказала, что боюсь открыться… человеку, который мне дорог. Боюсь, что он сочтет меня безумной. Что ты сочтешь меня безумной.

— Глаша…

— Дай мне договорить. Пожалуйста. Если я остановлюсь — не смогу продолжить.

Он замолчал.

— Отец Василий ответил: возможно, тот человек крепче, чем кажется.

Я подошла к окну. Уставилась на листья яблони, словно хотела запомнить их так, чтобы нарисовать по памяти. Так было легче. Не видеть лица.

— Когда мы познакомились, я сказала тебе, что ничего не помню. Что первое мое воспоминание — топор во лбу тетушки.

— Так бывает от сильных потрясений.

— Так бывает. — Я обернулась. Заставила себя посмотреть ему в глаза. — Кирилл, я не потеряла память. Я… У меня ее никогда не было. Глафира Верховская, та девочка, которую обманул Заборовский, которая потеряла семью и три года жила тенью в этом доме… Она умерла. Я — не она.

Тишина. Он явно пытался осмыслить мои слова. Поверить… или не поверить.

— Умерла? — почти по слогам повторил он, будто пробуя это слово на вкус. — Хочешь сказать, ты… самозванка?

— Я не знаю, как это назвать. Глаша Верховская заснула и… судя по всему, угорела — ночь тогда была холодная. На ее месте проснулась я.

Он молчал.

— Я не знаю, как это назвать, — повторила я. Отошла к столу, словно эта преграда между мной и Кириллом могла меня защитить. — Точнее, в моем мире это называется «попаданство», но… это выдумка.

Я ожидала, что он переспросит про «мой мир», но он по-прежнему смотрел на меня и молчал. Казалось, даже не дышал.