Глава 3

Данияр Осадчий замолкает на полуслове, сводит брови. Его губы остаются чуть приоткрытыми, взгляд быстрым броском изучает всю картину целиком — меня.

Не только лицо, но и прилипшее к стене тело.

Я делала такой же бросок секунду назад, но ничего толком не зафиксировала, потому что в моей черепной коробке стало совершенно пусто. Эта пустота сохраняется и после того, как Осадчий, качнув головой, смотрит в сторону.

Я умудряюсь слышать мужской голос в его телефоне — все это время его собеседник что-то говорил.

Секунду мне кажется, что Данияр просто продолжит разговор. Почему нет?! Почему бы ему не сделать это — просто пойти дальше, туда, куда он шел?! Возможно, я бы тогда начала дышать и мозги бы включила.

Зафиксировала бы то, что увидела, — как сильно он изменился. Что у его красивого, противозаконно красивого мужского лица линии стали жестче. Между бровей углубилась складка. Не только от времени, а потому что он теперь кажется другим: взрослым, серьезным, принципиальным…

Я бы забрала эти открытия с собой. Завернула, укутала! И тоже пошла бы своей дорогой… или нет, не пошла бы… нет?!

Вопрос теряет актуальность, потому что Данияр не собирается продолжать разговор. Он слушает, трет пальцем лоб, снова слушает, а потом обрывает собеседника, тот плотный информационный поток, который долетает до меня неразборчивым бубнением:

— Я тебе перезвоню… перезвоню, да…

Он нажимает отбой. Снова резкий взмах головы, и Осадчий опять на меня смотрит.

Этот второй круг — другой. И у меня, и у него. Меня частично отпускает паралич, а Данияр еще раз окидывает меня взглядом и поднимает его к моему лицу.

Меня не воспоминания кружат. Не картинки, где мы целый день голые и просто трахаемся, не покидая его квартиры. Или бесчисленное количество совместных дней, ночей!

Мы были вместе два года, а потом я сбежала. Из дома сбежала, и от него тоже. От Осадчего. От его чувств, которые пугали меня до обморока. И от своих тоже…

Когда возвращаюсь в те дни, где мне двадцать, меня от самой себя коробит. Я не хочу ее видеть, ту себя. Я не хочу вспоминать те дни. Всю ту… безысходность…

Я жадно тянусь к настоящему, к тому, что вижу сейчас. Жадно! Глазами, мыслями.

Дан…

Слово вылетает из меня вместе с выдохом и улыбкой:

— Привет…

Я смотрю в его лицо, все еще не двигаясь, когда он отвечает:

— Привет…

Он сходит с дорожки в сторону. Я отделяюсь от стены и тоже перемещаюсь, сохраняя между нами это расстояние в два метра. Своим движением мы чертим по асфальту круг.

Данияр кладет телефон в карман брюк, следом засовывает в карманы руки — знакомые жесты, с которыми никаких изменений не произошло.

Он тоже щурится от солнца, но я вижу его глаза даже через этот прищур.

Осадчий не улыбается, и я тоже перестаю. Он смотрит на меня неподвижно, изучает…

Я подбираю слова. Гребаные слова!

Бьюсь в сумбуре мыслей, не зная, как прикоснуться к этой встрече. С чем к ней приблизиться. Не знаю сейчас, не знала и раньше. Когда возвращалась в этот город и снова убегала. Не знала, что предложить, и нужно ли это — приближаться к нему, когда ни черта не понимаешь…

Я пытаюсь найти подсказку на его лице, в его глазах, но он резко втягивает в себя воздух и так же резко смотрит мне за спину, будто услышал там что-то…

— Как поживаешь? — быстро спрашивает Осадчий.

— Я… хорошо, а ты? — выдаю я скороговоркой.

Я закончить почти не успеваю, слова тонут в громком топоте детских ног. Звонкий смех заставляет меня обернуться.

Мимо меня вихрем проносится ребенок.

Я делаю шаг в сторону, провожаю этот вихрь взглядом.

Данияр наклоняется и подхватывает ребенка на руки прямо на лету. Кудрявую девочку в белом платье с котами и в легких замшевых сапожках.

— Папа! — возбужденно взвизгивает она. — Я хочу шалик!

Маленькие руки обвивают шею Данияра. Доверчиво, привычно.

Сколько ей? Три? Три года? Четыре?

Я получаю такой пинок под дых, что не могу произнести ни слова.

Мои слова, кажется, и не нужны. Я здесь просто лишняя. Они поглощены друг другом.

— Это чужие шарики…

— Давай… поплосим…

— Не-а…

— Ну, давай…

Девочка забавно дует губы.

У меня в голове трафаретом отпечатались черты ее кукольного лица: линия пухлого подбородка, носа, бровей. Глубокий карий цвет глаз.

Его глаза. Его черты.

Шоколадные кудряшки, в которых болтается маленький розовый бантик…

Я встречаю взгляд Осадчего поверх этих кудряшек. Быстро реагирую на еще одну очередь шагов сзади. На этот раз, обернувшись, я вижу мужчину в возрасте, лицо которого отлично мне знакомо. Отец Данияра, Ильдар Осадчий, быстро идет по дорожке, пеняя:

— Дарина, я тебя накажу…

Его взгляд падает на мое лицо.

Я отвожу глаза, внезапно безмерно счастливая тем, что вслед за Осадчим-старшим из дома выходит Лёва…

От облегчения мне удается сдержать поднимающуюся по шее краску, но даже в таком дерьмовом состоянии я заставляю себя посмотреть на мужчину и сказать:

— Добрый день.

— Здравствуй… Диана… — растягивает слова отец Данияра.

Он изучает меня, и между его бровей тоже углубляется морщина, которую я приписываю эффекту неожиданности.

Я цепляюсь взглядом за лицо Лёвы, оно внезапно успокаивает!

— Привет, — Лёва тянет Данияру руку. — Теперь задумаешься, а нафиг двести пятьдесят квадратов, раз мы даже толпой разминулись…

— Зато не тесно… — говорит тот.

Я отступаю за спину кузена, позволяя ему быть центром внимания. Снова нахожу взглядом маленькое детское лицо.

Губы Данияра прижаты ко лбу дочери.

Мой взгляд от этой картинки отскакивает.

В поднятой Лёвой суете все сдвинулось с неподвижной точки, раскачалось.

— Ваше мнение? — мотает он головой в сторону дома.

— Дороговато… — резюмирует Ильдар Осадчий.

— Что-то как-то не очень… — произносит его сын. — А ты что думаешь? — обращается он к дочери.

— Не буду! — звучит ее капризный ответ невпопад.

— Ясно… — усмехается Данияр.

Они болтают еще минуту или две. Или три.

Прячась за спиной Лёвы, я не пытаюсь ухватить смысл, понимаю только, что с Осадчим он… общается. Общается чаще, чем раз в пять лет. Если бы я хотела знать это раньше, спросила бы давным-давно. Но я не спрашивала.

В последний раз я интересовалась судьбой Данияра Осадчего примерно четыре года назад, а потом запретила себе это делать. Боялась… знать…

И не зря.

— Ладно, труба зовет, — прощается Лёва. — Мы погнали. Рад был увидеть…

Я проскальзываю мимо мужчин, шагнув вперед и произнеся топорное и тихое «до свидания».

Мои кеды стучат по асфальту размеренно, я стараюсь не бежать. Не убегать. Но и не оборачиваюсь. Смотрю себе под ноги, на идеальный асфальт. К моим шагам присоединяются шаги Лёвы, когда он меня нагоняет.

Пахнет дождем.

Запрыгнув в салон машины, я быстро откидываю козырек и смотрю себе в глаза. На них только тушь. На мне вообще минимум косметики, яркая лишь помада.

«Я тебя люблю… — звучат в голове наполненные злостью и огнем слова, которые пугают меня, заставляют метаться. — Выходи за меня… давай поженимся…»

Лёва садится в машину, хлопает дверью.

Я смотрю на свое отражение в маленьком зеркале, спрашивая:

— Он женат?

Лёва откашливается. Поерзав по сиденью, глубоко вздыхает и говорит:

— Да.