Глава 28

Трипп

26 ноября может катиться к черту.

Есть две даты, которые будут преследовать меня до конца жизни, — смерть Билли и его день рождения. И с каждым годом боль становится лишь сильнее.

Он навсегда останется восемнадцатилетним, а я продолжаю взрослеть и жить дальше без него.

Я ненавижу, что радость от мелочей всегда сопровождается чувством вины за то, что я все еще жив. В последнее время я счастлив как никогда раньше, и хоть он хотел бы этого для меня, в голове все равно звучит голос, тянущий меня обратно во тьму.

Это твоя вина.

Он мертв из-за тебя.

Билли был бы жив, если бы ты согласился поехать на вечеринку.

Да, я понимаю, что он сам отвечал за свои решения, но себя я не прощу никогда.

Если бы телефон стоял на беззвучном, я бы не ответил, и его дурацкой затеи «приехать за мной» просто не случилось бы.

Я знал его лучше всех. Вот что самое страшное. Вот что меня жжет.

Я должен был понять, что беда неминуема, едва поднял трубку.

Эти «а что если», «если бы только я сделал то или это» захлестывают мои мысли, пока не вызывают приступ тревоги. Черт, а иногда и паническую атаку среди ночи. Я сплю и вдруг просыпаюсь с бешено колотящимся сердцем и грудью, сдавленной так, что клянусь — будто инфаркт.

Но с тех пор, как я начал встречаться с Магнолией, ни одного такого случая не было.

Хотя с годами они происходят все реже, бывает, что накрывает внезапно. Свадьба Ноа далась мне тяжелее, чем я ожидал, потому что напомнила, сколько всего важного Билли не довелось испытать.

Каким бы ни был день его рождения, я всегда покупаю торт, букет цветов для его матери и связку шаров. Потом сажусь в пикап и еду к его родителям на обед.

Марисса открывает дверь с улыбкой, но глаза у нее влажные.

— Привет, милый. Заходи.

— Спасибо, Марисса.

Она берет у меня торт, и я иду за ней в дом. На кухне накрыт стол с любимыми блюдами Билли. Уильям уже сидит за столом, и, завидев меня, улыбается. Даже после всех лет развода они собираются вместе один раз в году, чтобы отпраздновать день рождения сына.

— Трипп, привет, — он поднимается, чтобы взять у меня шары, и ставит их в центр стола.

— Как вы? — спрашиваю я, все еще держа цветы.

— Мы в порядке. А ты?

— Тоже нормально, спасибо.

Марисса протягивает мне вазу с водой, и я ставлю туда цветы, по традиции рядом с шарами.

— Не верится, что ему исполнилось бы двадцать пять, — говорит Марисса, разрезая торт. — Совсем взрослый мужчина.

Я усмехаюсь.

— Не знаю... У меня ощущение, что он был бы все таким же шумным подростком. Просто достаточно взрослым, чтобы знать лучше.

— А я люблю представлять его с девушкой или женой и, может, ребенком... или ребенком в пути.

Зная, как он относился к девчонкам в школе, думаю, к этому времени у него уже было бы трое детей.

— Свадьба у него точно была бы безумной, — говорю я, поддерживая ее мысль. Без сомнений, он стоял бы у алтаря в стельку пьяный, а я рядом, пытаясь не дать ему вырубиться.

Марисса садится рядом со мной, поставив торт на стол.

— У тебя есть кто-то особенный, Трипп?

Уильям накладывает себе картошки, я беру кусок жареного стейка.

— Да, есть. Все еще ново, но... это она, — отвечаю уверенно.

— Правда? — лицо Мариссы озаряется. — Это замечательно.

— Рад за тебя, — говорит Уильям. — Как ее зовут?

— Магнолия. — Я невольно усмехаюсь, потому что редко произношу ее имя вслух. — Но я зову ее Санни. Это наше маленькое прозвище.

— Сазерленд? — уточняет Марисса.

Я киваю, добавляя еду на тарелку.

— Да, лучшая подруга моей сестры.

— О, она чудесная. Я каждую субботу захожу в ее кофейню на фермерском рынке. — Марисса улыбается. — Ты сделал хороший выбор.

— Да, сделал. — Я не могу перестать улыбаться, думая о ней. Сегодня вечером мы договорились встретиться, и это как нельзя кстати после такого эмоционального дня. — Думаю, Билли бы надо мной изрядно посмеялся, что я наконец признал свои чувства после стольких лет.

— Уверена, так и было бы, — усмехается Уильям.

Мы едим, обсуждаем последние преступления в городе, вспоминаем истории про Билли. Это наша традиция еще с тех времен, когда он был жив. Каждый его день рождения я ужинал с его родителями. А после его смерти мне не хотелось, чтобы они оставались одни. Так я продолжил приходить, приносить торт, цветы и шары. Пару часов мы сидим, едим, разговариваем.

И, если честно, это даже приятно. День только для Билли. Уильям и Марисса всегда принимали меня как родного сына. Это одно из преимуществ жизни в маленьком городке и дружбы с детсадовских времен — их родители становятся твоими, а твои — их.

— Как твои родители? — спрашивает Уильям, когда мы переходим к десерту.

— Отлично. Заняты, как всегда. Уже не терпится дождаться следующей свадьбы.

— У Ноа была чудесная свадьба. Такой красивый день, — улыбается Марисса, но в глазах ее тень — ей никогда не суждено испытать этого как матери.

— Да, верно. Моя сестра только пару дней назад вернулась из медового месяца.

— Куда они ездили? — интересуется она.

— Честно говоря, даже не знаю. На какой-то далекий остров, где пришлось отключиться от всего и просто... ну, пить и бродить? Уверен, завтра за ужином на День благодарения она все расскажет.

— Как здорово. Я всегда мечтала путешествовать, но... одной ведь не поехать.

Уильям опускает взгляд.

— А что если взять подругу? — предлагаю я.

— Может быть, когда-нибудь. Пока работа и дом отнимают все силы.

Я не хочу настаивать, поэтому просто киваю и откусываю кусок торта.

После еды Марисса, как и каждый год, достает альбомы. Билли был единственным ребенком, и фотографий — сотни. Мы перелистываем каждую страницу, вспоминаем, рассказываем истории, которые слышали десятки раз, но они никогда не надоедают. Поддерживать его память — вот что помогает переживать годы без него.

— Спасибо за обед, — обнимаю Мариссу у двери. — Помни, у вас всегда открыт пригласительный в ретрит. Приезжайте, и мы с Лэнденом покатаем вас верхом в горах и расскажем все глупости, что вытворяли с Билли там.

— Трипп Холлис!

— Мы были детьми! — смеюсь я, когда она округляет глаза.

— Ну, я бы с радостью. Может, весной, — говорит она.

— Отлично. Дайте знать.

Я жму руку Уильяму, еще раз обнимаю Мариссу и выхожу к пикапу, чувствуя себя чуть легче, чем до прихода.

Каждый год после обеда с его родителями я еду на кладбище и рассказываю ему обо всем. Мне нравится думать, что он ждет, чтобы услышать свежие сплетни.

— Тут один идиот грабит магазины и взламывает машины. Наверняка какой-то сопляк, ищущий смерти. Шериф Вагнер приказал поставить больше камер в центре и предупредил всех закрывать двери. Если бы ты был здесь, мы бы уже охотились на ублюдка.

Я смеюсь, потому что точно знаю: он бы меня в это втянул.

— Твои родители думают, что ты уже был бы женат. Но, зная твою историю с девушками, ты бы, скорее всего, был уже на втором или третьем браке, потому что на свое двадцать первое ты точно бы сорвался в Вегас, женился на случайной девице в хлам пьяный. Потом бы закатил вечеринку по случаю развода в Twisted Bull, где встретил вторую жену и женился бы на ней после того, как она залетела за одну ночь. — Усмехнувшись, я отчетливо представляю себе эту картину.

Через пару минут решаю, что пора рассказать ему о Магнолии. Он бы подпрыгнул от радости, зная, сколько издевок отпускал в мой адрес.

— Ты с ума сойдешь, когда узнаешь, что мы с Магнолией встречаемся. Уже почти месяц. И, честно, это был лучший месяц в моей жизни. Каждый раз, когда я вижу ее, боль уходит. Исчезает тревога. И мир снова становится правильным.

Одной только мысли о ней и о том, что вечером она придет, хватает, чтобы сердце забилось чаще.

— И я знаю, ты бы грозился отвесить мне пинка под зад, когда услышал бы, что однажды я собираюсь на ней жениться. Она — та самая. Черт возьми, всегда ею и была. Еще до того, как я признался себе, насколько она мне нравится, я понимал: никого другого я никогда не смогу любить так, как ее. Честно говоря, меня пугает отдавать столько себя одному человеку, но впервые в жизни это кажется правильным. Я чувствую к ней дикое, захлестывающее чувство собственничества. Страсть быть рядом с ней все чертово время. Неважно, чем мы занимаемся — нам всегда хорошо вместе. Я настолько чертовски помешан на ней, что до сих пор не верится, что мы правда вместе. — Улыбка, растянувшаяся на моем лице, выглядит нелепо. — Единственное, о чем жалею, что не сказал ей раньше. Но теперь, когда мы вместе, я хочу подарить ей весь мир и защитить от всего плохого в нем.

Я отчетливо вижу, как он закатывает глаза, а потом все равно тянет меня в объятия.

— Когда я сделаю ей предложение, ты ведь будешь на свадьбе, да? Ты обещал стоять рядом со мной, и я за это тебя держу.

Еще несколько минут я греюсь на солнце, а потом встаю, позволяя слезам катиться по щекам. Касаюсь рукой его надгробия и повторяю слова, что говорю каждый раз перед уходом:

— Увидимся в следующем году, Билли. Смотри, не загуляй там наверху.

Когда я возвращаюсь домой, весь эмоциональный груз дня обрушивается на меня. Можно подумать, что спустя семь лет горе уже не будет таким тяжелым, но в эти моменты оно давит так же, как и раньше. А потом я оглядываюсь вокруг и понимаю, насколько я теперь старше его. Взрослый мужчина в собственной квартире, отвечающий сам за себя, с работой на полную ставку и счетами для оплаты. Такой разительный контраст с тем временем, когда он умер.

Я не писал Магнолии с самого утра и не говорил ей, чем занят. Она бы захотела меня утешить, а иногда мне нужно просто посидеть наедине с этой болью. Использовать ее как напоминание о том, как коротка жизнь, и быть благодарным за то, что у меня есть. Не принимать ничего как должное, ведь всё может оборваться в любой момент.

Решив, что мне нужен перезапуск, я принимаю душ, а потом пишу ей, что свободен и она может приехать, если готова.

Магнолия: Хорошо, выезжаю.

Я улыбаюсь при мысли, что скоро увижу её. Так как на ужин у меня ничего не запланировано, скорее всего предложу сходить куда-нибудь. А завтра, на День благодарения, мы будем обедать в Лодже.