ГЛАВА 1

ГЛАВА 1

ПЕНН

Листок с хлопком падает на мой стол, и я вздрагиваю. Сверху красуется кроваво-красная «F», обведенная несколько раз. Я прямо вижу, как у тренера Салливана на лбу вздулась вена, пока он проверял мое эссе по истории. Злые круги вокруг алой буквы, наглядное свидетельство его ярости в тот момент. Мне конец.

Подняв взгляд, я встречаюсь с тяжелым взором голубых глаз тренера. Его челюсти сжимаются.

– После уроков, Макаллистер.

– Да, сэр, – ворчу я отводя глаза, чтобы он пошел сверлить кого-нибудь другого. Он медлит еще мгновение, нависая надо мной, как злой шершень, готовый ужалить, а затем уходит. Сзади слышатся стоны. На моих губах играет усмешка: приятно знать, что я не единственный, кто завалил работу.

Но в отличие от Уилла Фостера или Талии Стивенс за соседним столом, я боюсь, что меня оставят на скамейке в сегодняшней игре. А если это случится, отец сойдет с ума. Я растираю напряжение, скопившееся в основании черепа, и пытаюсь придумать, как объясниться с отцом. Оправдания не принимаются. Макаллистеры отвечают за свои поступки. Это делает нас уважаемыми и заслуживающими доверия людьми в обществе. Нотации отца больше подошли бы для зала заседаний, но он руководит домом так, будто мы с мамой его подчиненные. Мы вечно на проверке. Один неверный шаг и тебя «уволят». Правда, я не уверен, что именно произойдет. Он разведется с ней? Вышвырнет меня? Или, что еще хуже, заберет наши кредитки? Отец как любой диктатор правит нашим гнездом, контролируя денежные потоки. Наполняет счета, когда мы даем повод для гордости. Осушает их, когда мы позорим фамилию Макаллистер. Мы вечно под надзором. А когда это не срабатывает, его удар становится весьма убедительным аргументом. Линия, по которой мы идем, узкая и прямая.

Но я кто угодно, только не «прямой».

Боль которую я держу под замком, грозит выплеснуться наружу. Раньше я ненавидел эту боль, но теперь впадаю в зависимость от нее. Потому что моя боль, это он. Стоит только подумать о нем, как мой взгляд сам собой начинает блуждать по классу. Не делай этого. Не смотри на него.

Но я смотрю. Всегда смотрю. Потому что увиденное стоит того, что прилетит мне в ответ. Один миг блаженства. Посмотреть на его совершенство, прежде чем он меня поймает. Он всегда ловит мой взгляд, и каждый раз наказание становится всё суровее. И все же…

Он сидит, ссутулившись, вытянув длинные ноги. Темные волосы спадают на брови, пока он уткнулся в телефон. Черные волосы. Черная футболка. Черные джинсы. Черный лак на ногтях. Черная душа. Его губы слегка дергаются, пока он смотрит в экран. Жар ползет вверх по моему позвоночнику. Влечение к нему – это карающее пламя, которое полыхает внутри меня. Всегда. Еще с тех пор, как мы были подростками. Сначала я пытался держать себя в руках. Пытался скрыть чувства к лучшему другу, пока он болтал о девчонках, которые ему нравятся и с которыми он вечно зажимался. Это была особая пытка, сидеть и терпеть эти улыбки, предназначенные другим. Но я справлялся. Делал это ради него. Пока однажды ночью не сделал кое-что ради себя. Украденный алкоголь из родительского бара. Ночевка у друзей. Поздний заплыв в бассейне. И поцелуй. Один порыв страсти, подогретый выпивкой – поцелуй шестнадцатилетнего мальчишки, влюбленного в своего лучшего друга. Убийственный поцелуй. Поцелуй смерти. Поцелуй, который прикончил нашу дружбу и породил монстра ненависти.

Словно он чувствует, что я снова в той ночи, его плечи напрягаются. Мне стоит отвернуться. Притвориться, что мне очень интересно, как тренер будет бранить меня после урока. Что угодно, лишь бы не смотреть в яростный огонь, который умеет разжигать только он. Вместо этого я жду. Готовлюсь к его шторму. Его голова слегка поворачивается, и ледяные голубые глаза впиваются в мои, вспыхивая нескрываемыми эмоциями. Гнев – это его ложь. Предательство – правда, которую он за ним прячет.

Я разрушил нас. Разрушил шестнадцать лет дружбы. Мы были соседями, росли как братья. Наша связь была нерушимой… пока я ее не сломал. Обычно его испепеляющий взгляд длится лишь мгновение. Достаточно, чтобы послать в мой адрес мерзкие, невысказанные слова – слова, передаваемые беззвучно блеском глаз и презрительной усмешкой – прежде чем оттолкнуть меня так, будто я не существую. Тот короткий миг, когда всё его внимание принадлежит мне – моя печальная зависимость. Мой момент истины. На секунды я обнажаюсь перед ним, пока он сдирает с меня кожу воспоминанием, известным только нам двоим. Но, как после любого наркотика или порока, я чувствую пустоту, едва он исчезает из моей системы. Я дергаюсь в ожидании добавки. Тоска пожирает меня до такой степени, что я едва соображаю. Боже, как же это больно.

«Ты – гей. Я – нет. Ты мне противен». Это огромный слон в комнате, которого не видит никто, кроме нас. Слон этот черный, злой и зубастый.

Для всех остальных Коупленд – очередной мрачный, девиантный подросток, а я счастливый качок. Два парня из разных социальных слоев. Бедный Коупленд Джастис – нелюбимый, мятежный и депрессивный. Пенн Макаллистер – почитаемый, обожаемый и перспективный. Ложь облепила нас, как вторая кожа, и она невыносимо чешется. Мне хочется содрать ее и заставить их всех увидеть правду. Показать им, что я сломлен и болен. Что мое сердце в клочьях, и я не знаю, как остановить кровотечение. Больше всего я хочу сорвать маску лжи с Коупа. Хочу поставить его перед зеркалом и показать ему, кто он такой на самом деле. Не какой-то там изгой-фрик. Избалованный. Коупленд Джастис просто избалован. Избалованный лжец, который играет с окружающими. Плетет небылицы, в которые хочет заставить их верить. Рисует свои «не очень красивые» картины и называет это искусством. Он не всегда был таким. Когда-то он был как я.

Мы были двумя мальчишками, которые отличались от своих богатых родителей. У нас обоих были ценности – кодекс, по которому мы жили. Братство. Кровь не имела значения, потому что наша связь текла по венам. Я сделал надрез, и мы истекли кровью. Теперь он притворщик, а моя душа мертва.

– Макаллистер, – рявкает тренер. Я выныриваю из своих мыслей и хмурясь, хватаю рюкзак. Закинув его на плечо, иду к доске за своей порцией порки. Несколько ребят бросают на меня сочувственные взгляды.

– Что с тобой происходит? – спрашивает он. Голос всё еще жесткий, но уже без прежней злости.

– Ничего. – Я не могу смотреть ему в глаза. Это слово правда, и он видит это яснее ясного. Но тренер понимает меня превратно. «Ничего» не в порядке. Дыра в моем сердце – вот что не так. Эта пустота – вот что не так.

– Не уверен, что я тебе верю, – ворчит он. – В любом случае, эта «F» — проблема.

Я коротко киваю и сжимаю челюсти, готовый принять наказание. Меня посадят на скамейку. Одна из важнейших игр сезона, а я не буду играть. Я злюсь на себя за то, что забил на эссе, которое так сильно влияло на оценку, но злость не поможет выбраться из этого дерьма. Время – единственное, что на моей стороне. В конце концов, со временем это станет лишь далеким воспоминанием.

Тренер тяжело вздыхает.

– Ты нужен нам на сегодняшней игре.

– Простите, – бормочу я.

Он наклоняется над столом и сцепляет пальцы. Класс давно опустел, оставив меня наедине с этой новой пыткой, теперь, когда Коупленда здесь нет и он не раздает свои… Нотации тренера почти такие же болезненные, как и у отца. Почти. Разница в том, что лекции тренера не заканчиваются ударом под дых.

– Ты это переделаешь. Я выпишу тебе освобождение на остаток дня. Иди в библиотеку и преврати эту «F» хотя бы в «C». Жду работу на столе после последнего звонка. Я вскидываю глаза на него.

– Что? Вы разрешаете мне переписать?

– У «Эдисона» в этом году сильные шансы. Без тебя мы практически дарим им чемпионство. – Он поджимает губы. – Мы не можем потерять тебя из-за твоего «ничего». Что бы там у тебя ни происходило, разберись с этим. Если тебя какая-то девчонка окрутила, найди способ прийти в норму. Эти игры критически важны не только для нас, но и для тебя. Твоя игра определяет твое будущее. Просиживание штанов на скамейке из-за неуспеваемости не поможет тебе поступить в колледж, в который ты хочешь. Твой отец может быть богат как Крез, но даже деньги и громкое имя не купят тебе место в университетской сборной.

Я удивлен, что он пошел на это. Впрочем, его карьера тоже на кону. Если мы провалим сезон, это ударит по репутации тренера. Паршиво, что моя способность получить проходной балл влияет на стольких людей. Работа тренера. Репутация отца. Мое будущее.

– И, Макаллистер, – тихо добавляет тренер, – ни слова о пересдаче. Бенсон и Хоффман тоже завалили, но они для этой игры не критичны. Если мы выиграем у «Эдисона», остаток сезона наш. Нам нужен наш квотербек. Вынь голову из облаков. Принеси мне «C», а потом выходи на поле и покажи игру на «A». Мы поняли друг друга?

– Да, сэр, – отвечаю я, раздраженный тем, что ко мне относятся по-особенному.

– Ну, иди. Время тикает, и мы все на тебя рассчитываем.

Никакого давления, тренер. Вообще никакого гребаного давления.

***

Я стучу по клавишам, работая над эссе, когда слышу рядом знакомое хихиканье. Меня передёргивает, я знаю этот злой смешок. Айви Каннингем. Блондинка. Высокая и жестокая. К тому же давняя девушка Коупленда. Я ни разу не видел, чтобы она была с кем-то по-настоящему милой. Единственный человек, с кем её ещё можно вытерпеть, – это Коуп. Интересно, почему он вообще её терпит.

Она появляется в поле зрения сразу за рядом книжных полок, и я понимаю почему. Эта девушка сногсшибательно красива. Прямо как подиумная модель. Стройное тело, изгибы именно там, где нужно. Настоящая богиня среди моря жалких смертных. Даже я гей, влюблённый в её парня, не могу игнорировать её красоту. Мой взгляд скользит по ней снизу вверх: от чёрных ботинок на каблуках, по чёрным леггинсам, по обтягивающей чёрной тунике и останавливается на тёмно-красной помаде. Ярко-зелёные глаза, алые губы и дикая грива светлых пляжных волн, единственные цветные пятна в её образе. Она как и Коуп предпочитает чёрный всем остальным цветам. Дьявольская парочка. Король и королева порока.