Глава 3

СЛОВА

Гесиод рассказывает, что из Хаоса родились первичные сущности мира. Гея, богиня Земли, мать многих богов и существ; Тартар, бездонная пропасть, ставшая тюрьмой для титанов; Эрос, сила любви и притяжения, которая помогает созданию и рождению; Эреб, воплощение глубин земли, ночи подземного мира, и Ночь — воплощение ночи земной.

Хелл

Я люблю слова с самого детства. Меня всегда завораживало, как из двадцати шести букв можно сложить бесконечное количество разных слов.

Я пишу с тех пор, как была маленькой и правильные формы глаголов ещё были для меня загадкой. Я так привыкла записывать свои мысли и чувства, что мой ораторский талант — практически нулевой. Говорить вслух мне часто сложно.

Самое ироничное в этом моём чувстве к словам в том, что именно они больнее всего меня ранили. Комбинации букв, сложенные в слова, которые меня ломали.

Ты уверена, что хочешь съесть ещё одну порцию? Мне кажется, не стоит.

Учиться на «Английской литературе» тебя никуда не приведёт. Выбери что-то посерьёзнее.

Ты правда хочешь тратить наши деньги на такой диплом? А потом что будешь делать с этой «лауреей»? Сидеть у нас на шее дальше?

Ты слишком поправилась. Соревнующаяся пловчиха не может себе этого позволить.

И напоследок — слова Ареса Лайвли.

Он унизил меня перед всем кафетерием. Я не понимаю, зачем. Может, он и правда тот самый придурок, о котором здесь, в Йеле, все только и шепчутся. Я никогда не слышала ничего хорошего ни о братьях Лайвли, ни о их кузенах. С другой стороны, я вообще не привыкла ориентироваться на чужие мнения, тем более на мнения своих однокурсников.

Какая-то часть меня всё равно пытается найти ему оправдание. Я постоянно возвращаюсь мыслями к ночи в луна-парке, к тому, как он заставил меня доесть ту порцию картошки фри, к тому, как он был со мной внимателен и мягок. Это было притворство? Или притворством было то, что случилось вчера вечером?

— Ты сегодня тихая, — голос моей соседки по комнате, Харрикейн, выдёргивает меня из мыслей.

Мы идём рядом по коридорам Йеля. Она направляется в библиотеку, а я — в аудиторию M01, где меня уже ждут результаты экзамена по математике.

— Я устала.

Это правда. У меня два огромных синяка под глазами, волосы растрёпаны, и я даже не помню, сняла ли пижаму, прежде чем выйти из комнаты.

Пару студентов оборачиваются нам вслед. Внимание, как всегда, достаётся Харрикейн — красивой, как солнце, и вечно улыбающейся. Она его игнорирует, чуть сжавшись, смущённая.

— Мне стоит повторить вопрос, который ты не услышала, или тебя сегодня лучше не трогать? — спрашивает она.

Харрикейн милая и добрая. Но между нами так и не возникла та самая искра, с которой начинается большая, легендарная дружба. По крайней мере, с моей стороны — точно.

Я очень не хочу выглядеть ходячим клише «замкнутой девочки-интроверта». Я просто не умею распахиваться перед людьми. Это трудно, когда ты искренне уверена, что у тебя никогда нет ничего интересного, что можно было бы сказать.

Будто мой голос всегда на пару уровней тише, чем у остальных, и рядом не оказывается тех, кто готов наклониться ближе, чтобы расслышать, о чём я. Или тех, ради кого мне бы самой захотелось говорить громче.

— Конечно, повтори, — прошу я.

— Я спрашивала, не можешь ли ты немного рассказать мне про Ареса Лайвли, нашего соседа, — повторяет она.

От одного его имени я почти запинаюсь на ровном месте. Делаю вид, что поправляю волосы:

— Арес? А что именно «немного»? С чего вдруг? Что ты хочешь знать?

Харрикейн пожимает плечами, но я и так вижу, насколько ей важно.

— Он очень симпатичный. И когда ты нас познакомила, по-моему, я ему тоже понравилась.

О да. Понравилась — это мягко сказано. Это было написано у него на лице.

— Угу, — только и выдаю я.

— Вы же немного разговаривали, да? Ты знаешь, какой тип девушек ему нравится? Думаешь, я могла бы понравиться? — не отстаёт она.

Я кладу ей руку на плечо, и мы останавливаемся. Наши пути расходятся: ей направо, к лестнице, мне — прямо.

— Хёрри, может, он и милый, но, как по мне, он тебе не подходит.

И это правда. По тем крохам, которые я знаю об Аресе, Харрикейн — его полная противоположность. Она — мягкая, собранная, всегда вежливая. Я, конечно, могу ошибаться, но мне кажется, что они детали от двух разных пазлов.

Её лицо меняется. Голубые глаза наполняются эмоциями, и её маленькие гладкие ладони сжимают мои, пересохшие от холода и с покрасневшими костяшками.

— Хейзел, пожалуйста. Ты единственная, кроме его братьев и кузенов, с кем я видела его разговаривающим.

— Харрикейн, и что ты хочешь, чтобы я сделала? Устроила вам «свидание вслепую»? Пошла спросить у него, нравишься ли ты ему? — пытаюсь перевести всё в шутку.

— Ну, ты же тоже учишься на математике, как и он. У вас куча пар вместе, да? Ты могла бы воспользоваться этим и поговорить с ним обо мне, прощупать почву.

О, нет. Ни за что. Я не заговорю с Аресом. Не после того, что он сделал вчера в кафетерии. Харрикейн в тот момент была в городе, и я только и делаю, что жду, когда кто-то из её знакомых расскажет ей, что произошло. Но уж точно не я первая.

— Харрикейн… — я выскальзываю из её хватки. — Не думаю, что я лучший челове…

Она даже не даёт мне договорить. Бросается ко мне и обнимает:

— Я знаю, ты что-нибудь придумаешь. Спасибо! Я твоя должница.

— Но я вообще-то ещё ничего не…

В который раз она не даёт мне закончить чёртову фразу. Разворачивается ко мне спиной и взлетает по лестнице — маленькое существо метр пятьдесят пять ростом, всё в белом, с белокурыми волосами, собранными в высокий хвост.

Услугу подруге я бы оказала. Но услугу подруге, если она связана с тем, чтобы подойти и заговорить с Аресом Лайвли, — даже с пистолетом у виска, спасибо, нет. Я могу быть интровертом, замкнутой и робкой, с коммуникативными навыками парковой скамейки, но я так же мстительная и гордая. Если ты причиняешь мне боль один раз, в моей голове ты — труп. У меня есть воображаемое кладбище всех людей, которые меня ранили. Я хороню их там по одному. И мёртвых, как известно, трогать нельзя.

Могилка Ареса уже выкопана и аккуратно засыпана. Точка.

Я поправляю лямку рюкзачка и ускоряю шаг. Держу голову опущенной, пока не замечаю бело-синюю табличку с номером аудитории. M01.

Когда перевожу взгляд на пространство возле двери, ноги сами по себе сбавляют шаг, и я чуть не останавливаюсь. Там, плечом к плечу, стоят три девушки, и у меня есть сильное подозрение, что ждут именно меня.

Хейвен Коэн, Афина и Гера Лайвли. В последний момент между Афиной и Хейвен высовывается лицо Лиама Бейкера. Он поднимает руку и машет мне, широкая улыбка во весь рот.

От них исходит почти пугающее ощущение силы — если не сказать «важности». Я сейчас про девушек, не про Лиама. Все трое невероятно красивые, все трое — часть закрытого, почти культового круга Лайвли. Я ни разу не была на их играх и никогда не спрашивала о них ничего лишнего. Знаю только, что их приглашения как-то связаны с шахматными фигурами.

Уже несколько дней по Йелю ползут шёпоты о повязке на правой стороне лица у Хейвен. Лайвли на несколько дней исчезли из университета две недели назад, а когда вернулись, у неё на щеке красовалась странная рана. Некоторые считают почти поэтичным, что она стала копией Хайдеса, другие ещё громче твердят, что водиться с Лайвли — опасно.

Первая мне улыбается именно Хейвен — ещё до того, как я подхожу достаточно близко, — и здоровается:

— Привет, Хелл!

Я выдавливаю неуверенную улыбку. Хейвен мне всегда нравилась. Я иногда видела её в кампусе. О ней заговорили уже на первой неделе после её появления. Сначала — из-за вступительных игр Лайвли. Потом — из-за статьи в UnGodly News о том утре, когда она разделась на сцене перед Хайдесом. Статью, кстати, написала Афина — та самая, рядом с которой у меня никогда не возникало желания остановиться и сказать «привет». Не знаю, осознаёт ли она это, но на её лице постоянно выражение человека, злого на весь мир. Если бы я задыхалась от еды, а у неё в руках была единственная бутылка воды, я, наверное, предпочла бы умереть, чем попросить у неё глоток.

То, что я бисексуальна и нахожу её одной из самых притягательных девушек на свете, — уже отдельная история.

— Прости за наше внезапное появление, — начинает Гера. — Мы хотели перекинуться с тобой парой слов, тет-а-тет.

Я смотрю на них, не моргая, просто жду. Девушки обмениваются быстрыми взглядами.

— Мы хотели извиниться за Ареса, — продолжает Хейвен. — Он был… чересчур груб.

— Я бы сказала «чересчур конченый мудак», — сухо уточняет Афина.

— Я тоже, — кивает Гера.

Её я вообще пока не могу раскусить.

Мне немного не по себе, если честно. Особенно потому, что Лиам продолжает улыбаться во весь рот и при этом не произносит ни слова.

— Ладно.

— На самом деле всё чуть иначе, — Хейвен подходит ближе, берёт меня под локоть и отводит в сторону от двери, чтобы другим студентам не мешать заходить в аудиторию.

— Арес особенный. Когда впадает в панику, начинает нести то, чего не думает. Становится версией себя гораздо более мерзкой, чем выглядит обычно. Но он не делает это специально. Правда, не воспринимай всё на личный счёт.

Я приподнимаю бровь. Афина и Гера синхронно кивают.

— То есть вы хотите сказать, что Арес и правда засранец, просто не настолько, как вчера? — уточняю.

— Да, — хором отвечают Хейвен и Гера.

В этот момент в разговор вмешивается Лиам:

— А я вот не засранец. Я романтичный, уважительный и добрый. Пишу стихи. И обожаю обниматься после секса, это вообще лучшее на свете. — Он запинается и чешет подбородок: — Ну, по крайней мере, так думаю. Я ещё ни разу не занимался сексом, так что…

— Хелл, — зовёт меня Афина и проводит языком по губам, — мы не хотим, чтобы тебе было так неприятно. Если вчера мы не заступились, то только потому, что сами офигели от того, как он себя вёл. Мы не ожидали такого.