Глава 4

Эмили

Я не такая девушка.

Действительно не такая.

Я не ходила ни на одно свидание, даже на обед с тех пор, как прошлым летом Стивен бросил меня по WhatsApp. Не могу вспомнить, когда в последний раз не ложилась спать после десяти из-за чего-то, кроме работы. Я редко пью и никогда, повторяю, никогда не подцепляла мужчину в баре.

Я из тех, кто знакомится «через друзей» или в приложении для знакомств. Мне нравятся парни, которые прошли проверку — либо у общих знакомых, либо у меня, после нескольких дней интенсивной переписки и мониторинга его социальных сетей.

Но вот я здесь, пью уже вторую кружку пива с сексуальным незнакомцем — британцем с озорными голубыми глазами и акцентом, от которого тают трусики, даже лучше, чем у Колина Ферта. И я не только позволяю ему угостить меня третьей кружкой пива, прежде чем обыгрываю его в очередную партию рамми¹³, но и прижимаюсь коленом к его колену под столом и вообще почти не думаю о своем недавнем фиаско.

И подумываю пригласить Олли ко мне в отель выпить по стаканчику на ночь, когда закроется паб, а я даже не знаю его фамилии.

Тот психотерапевт, который говорил, что я слишком чопорна и излишне контролирующая, был бы очень горд.

Или обеспокоен.

А может, и то, и другое вместе!

Но по какой-то причине это вдруг кажется мне захватывающим, а не пугающим.

— Джин¹⁴, — мурлычу я, размашисто раскладывая карты.

— Опять? — Олли стонет, но улыбается и добавляет: — Ты меня надула, не так ли?

— Я не жульничала, — чопорно сообщаю я ему. — Просто придержала информацию о своих способностях к игре до тех пор, пока не станет слишком поздно для моего незадачливого оппонента.

Ухмыляюсь, сгребая в ладонь небольшую кучку монет.

— Теперь все твои десять пенсов — мои.

— Дьявольщина, — бормочет он. — Как ты стала таким отвратительным маленьким карточным шулером?

— Могла бы сказать тебе... — пожимаю плечами. — Но тогда мне пришлось бы убить тебя.

По правде говоря, я научилась играть джин-рамми у своей бабушки во время бесконечных тренировок Изабель по фигурному катанию, когда была еще слишком маленькой, чтобы оставаться дома одной, а мама с папой все еще были на работе. Оставалось либо это, либо смотреть, как Изабель восемьсот раз подряд проделывает один и тот же прыжковый маневр.

Но Олли необязательно знать, что я провела годы своего становления в раздевалках ледового катка, изо всех сил стараясь быть «менее интересной и талантливой» сестрой. Ему также необязательно знать, что я уже несколько месяцев не проверяю свою электронную почту. Или что я каждый день ем свой обед за рабочим столом, чтобы успеть сделать больше дел.

Или, что в последнее время моя привычка составлять списки постепенно превращается из «милого механизма преодоления» в «патологическую манию».

Нет, все, что ему нужно знать, это то, что я дикая и потрясающая рыжеволосая девушка, которая срывает рождественские представления, выбирает лучшие рождественские песни и может напоить его до потери пульса.

По крайней мере, думаю, что смогу…

Я не так уж часто пью, но когда пью, то обычно оказываюсь последней девушкой, которая остается на девичнике. Никогда не теряю обувь на танцполе и не спрашиваю стриптизера-мужчину, могу ли я сфотографировать «барахло в его штанах». (Последней была Майя, у которой на телефоне до сих пор хранится впечатляющая коллекция снимков «переднего плана» с прошлогоднего девичника нашей подруги Джорджии в Атлантик-Сити).

И все же, к тому времени, как мы выпиваем по четвертой — пятой? — кружке, мои губы начинает покалывать, а слова немного заплетаются, когда я говорю:

— Да, чайка, укравшая парик, была ужасной, но это ничто по сравнению с тем, что произошло во Флориде. Свадьба была назначена в ботаническом саду Эверглейдс. Уже почти закончили произносить тосты, когда лебеди внезапно стали дикими. Они начали кричать и шипеть на людей, а один из них загнал мать невесты в лагуну. — Я жестом указываю на Олли своим пинтовым стаканом. — Может, это и не так уж плохо, но в лагуне водились аллигаторы. Мы же были во Флориде.

У него отвисает челюсть.

— Боже. Я и забыл, какой ужасающей может быть Америка.

— Ужасно ужасающей, — соглашаюсь я. — Никогда больше не поеду во Флориду. Место, где в воде водятся динозавры-убийцы, мне не подходит. И влажность ужасная. Мои волосы все это время были в виде гигантской пушистой мочалки.

Потягиваю пиво, заставляя себя пить его медленнее, чем в прошлый раз.

— И что? — спрашивает он после паузы.

Я моргаю.

— Что что?

— Итак, мать невесты погибла ужасной, кровавой смертью от лебедя и/или аллигатора? — спрашивает он, дразняще сжимая мое бедро под столом. — Ты не можешь оставить мужчину в таком состоянии, Рыжая.

Я хихикаю.

— О, извини. С ней все нормально. Но ей пришлось отбиваться от двух гигантских лебедей-самцов своим высоким каблуком, прежде чем сотрудники сада смогли вытащить ее из лагуны. Видимо, она вторглась в их гнездо, когда убегала от других лебедей, и они разозлились, что она потревожила их детенышей. Хотя они, очевидно, украли детенышей у какой-то бедной мамы-лебедя, когда она отвернулась. — Быстро делаю глоток, чтобы промочить пересохшее горло, прежде чем добавить: — Ты знал, что двадцать пять процентов лебедей — геи?

Олли запрокидывает голову и смеется, и от этого раскатистого звука по моим венам разливается опасное тепло.

Боже, он сексуален. И великолепен. И у него самый приятный смех.

Но я не могу провести ночь с совершенно незнакомым человеком.

Или могу?

Я могу пригласить его в вестибюль отеля выпить в последний раз, взять у него номер телефона и, может быть, поцеловать его на тротуаре, прежде чем он сядет в такси, но это все.

В конце концов, у меня никогда не было отношений на одну ночь.

Вообще.

Даже в колледже, учась на стипендии в бизнес-школе Лиги Плюща, к тому же, являясь секретарем своего женского клуба, у меня не хватало времени на одноразовые интрижки.

Нет, я не такой человек.

Я не импульсивна, особенно в сексуальном плане.

Но, возможно, пришло время начать, шепчет злобный голос у меня в голове.

Все еще краснею, когда Олли снова сжимает мое бедро и говорит.

— Ты все это выдумала.

Я качаю головой.

— Нет, вовсе нет. Каждый четвертый лебедь — законченный гей.

Его губы подергиваются.

— Может быть слегка? Таким я становлюсь, когда слишком часто смотрю «Чужестранку».

Теперь моя очередь фыркать и смеяться. В ответ он улыбается еще шире, явно довольный тем, что заставил меня фыркнуть. И, черт возьми, я, кажется, начинаю испытывать желание к его ямочке на подбородке. Кто бы мог подумать, что ямочка на подбородке может быть такой восхитительной?

— Понятно, — говорю я, когда снова могу дышать. — Джейми Фрейзер безумно сексуален.

— Ты и сама такая же, Дарлинг, — бормочет он, и мои щеки вспыхивают, когда Олли наклоняется ближе.

Я тоже наклоняюсь, чувствуя, как бешено колотится сердце в горле.

Никогда не целовалась с мужчиной в баре, но наши губы уже почти соприкасаются над нашими забытыми карточками, когда скрипучий голос позади меня кричит.

— Эй, молодежь! Давайте заключим пари.

Мы с Олли отшатываемся друг от друга и поворачиваемся лицом к мужчине в клетчатом жилете, стоящему возле музыкального автомата в окружении двух джентльменов пониже ростом, оба с великолепными густыми седыми усами.

— У вас, очевидно, неплохой музыкальный вкус, но может ли кто-нибудь из вас станцевать Lambeth Walk¹⁵?

— Извините? — начинаю я, но Олли уже встает и протягивает мне руку.

— Танец 1930-х годов. Бернард заставляет танцевать его по крайней мере раз в год, — говорит он с притворным раздражением. — Он забывает, что все мы не старше Санта Клауса.

— О, тебе это нравится, Оливер, — говорит Бернард в клетчатом жилете, подзывая нас, прежде чем крикнуть остальным мужчинам, все еще сидящим у камина. — Давайте, ребята. Поднимайте свои задницы и присоединяйтесь к веселью. Видит бог, вам не помешало бы размяться, и, черт возьми, сегодня Рождество.

Час назад я сбросила свою сломанную туфлю, поэтому иду в одних носках, уже ухмыляясь, когда Бернард и его друг Альберт — усач пониже — демонстрируют нечто среднее между хоки-поки¹⁶ и припадком.

— Все дело в бедрах, дорогая, — настаивает Альберт, демонстрируя впечатляющую для мужчины его возраста гибкость. — Когда ты кричишь «Эй!» и хлопаешь себя по коленям. Это очень весело.

— Похоже на то, — хихикаю я, когда Олли повторяет, покачивая бедрами в такт с Бернардом.

То, что происходит потом — самое глупое развлечение, которое у меня было за долгое время. Мы с Олли следуем все более абсурдным инструкциям, пока в музыкальном автомате на повторе звучит странная песня под названием «A Lovely Bunch of Coconuts». Мы топаем, вертимся и кричим «Эй», пока не начинаем хохотать так сильно, что едва можем дышать.

Затем мы меняемся партнерами и снова танцуем.

— Блестящая работа, — восклицает Бернард, снова передавая меня Олли. — Но, милая, ты должна была повернуть налево, а не направо.

— Я и повернула налево! — протестую в приступе смеха.

— Другое лево, — шепчет Олли мне на ухо, разворачивая меня в нужном направлении.

Его теплые руки на моей талии, и от него пахнет дорогим виски и древесным одеколоном. А еще он улыбается, глядя на меня сверху вниз, словно считает, что я — лучшее, что есть на свете после финикового пудинга, и, внезапно, я не могу придумать ни единой причины, почему бы мне не пригласить его к себе в номер.

В конце концов, человек живет только раз, и пока что за двадцать восемь лет своей жизни я ни разу не встретила мужчину, который вызвал бы у меня желание прыгнуть к нему в постель.

Кто знает, сколько времени может пройти, прежде чем я встречу другого?

Такими темпами мне исполнится пятьдесят два к тому времени, когда молния ударит во второй раз, и я не думаю, что с возрастом становится легче раздеваться перед незнакомцами.