Глава 9

Второй раз не был повторением вчерашнего. Та пьянящая эйфория, где он был победителем, а я — сдавшейся пленницей, испарилась. Ее место заняла яростная, почти отчаянная битва. Каждое прикосновение было обоюдоострым — и наказанием за наше безумие, и оправданием для него.

Он входил в меня не как в любовницу, а как на поле брани, с немой яростью человека, который пытается вбить свою правду не словами, а плотью. Его ладони, грубые и горячие, не ласкали, а утверждали власть, оставляя на моей коже невидимые ожоги. Слова рвались сквозь прерывистое дыхание, смешиваясь со скрипом пружин и приглушенными звуками нашего соития.

— Я докажу, — выдохнул он, впиваясь губами в то место под ухом, что сводило меня с ума. Его голос был хриплым, пропитанным темной страстью. — Поймешь же ты, наконец. Видишь же. Ты не как они. В тебе… в тебе есть стержень. И страх. Настоящий. А не тот, поддельный, что у всех.

Я выгибалась, пытаясь вывернуться из-под его веса, но мое тело предательски отзывалось на каждый уверенный, глубокий толчок. Внутри все сжималось и плавилось, отрицая сопротивление моего разума. В отчаянии я вцепилась ему в спину, чувствуя под пальцами напряженные мышцы и шрамы.

В какой-то момент он грубо перевернул меня, прижав лицом к подушке, пропитанной запахом его кожи и чего-то острого, мужского. Его пальцы сплелись с моими, пригвоздив запястья к матрасу, лишив последней возможности отстраниться. Теперь он владел мной полностью, и это вселение было неотвратимым, как приговор.

— Если ты, — мне удалось выдавить сквозь стиснутые зубы, мой голос прозвучал приглушенно и хрипло от натуги и близости, — если только шепнешь тренеру… одно слово… я уволюсь. Сожгу все мосты. Исчезну. Ты больше никогда меня не увидишь.

Его движение внутри меня замерло резко, будто он наткнулся на стену. В комнате повисла густая, давящая тишина, нарушаемая лишь хрипом наших легких и бешеным стуком сердца — не знала, чьего, моего или его. Потом я почувствовала, как напряжение медленно покидает его тело. Он не отпустил мои руки, но его хватка смягчилась. Он медленно, с невероятным усилием, наклонился, и его губы — обжигающе мягкие, влажные — коснулись моей лопатки. Это был не поцелуй страсти, а что-то иное. Почтительный. Почти… нежный. Совершенно немыслимый в контексте той ярости, что окружала нас секунду назад.

— Я никогда, — его голос прозвучал прямо у кожи, низко, беззвучно, но с такой абсолютной, оголенной искренностью, что по моей спине побежали мурашки, — никогда не сделаю ничего, что заставит тебя уйти. Слышишь? Ни-ког-да.

В этих словах не было бравады или игры. Была сырая, неотшлифованная правда, которая пронзила меня глубже, чем любое физическое вторжение. Все мое сопротивление, весь страх и гнев на мгновение обрушились, уступив место ошеломляющей пустоте. Тело обмякло под ним, приняв его вес как нечто неизбежное. Он почувствовал эту капитуляцию не ума, но плоти — и возобновил движение. Уже не с яростью, а с сосредоточенной, невыносимо глубокой интенсивностью. Каждый толчок был будто клятвой, попыткой впаять это обещание в самую глубину моего естества, запечатать его между нашими телами.

Когда волна накрыла, это было не ослепительной вспышкой, а глухим, всесокрушающим подземным толчком, выворачивающим все внутренности. Я не кричала — из меня вырвался сдавленный стон, больше похожий на рыдание.

Он рухнул рядом, тяжелый, весь мокрый от пота, его дыхание постепенно выравнивалось. Через несколько минут оно стало глубоким и ровным. Он уснул мгновенно, как вырубленный, рука все еще лежала на моем бедре властным, собственническим жестом — тавро, поставленное даже во сне.

Я лежала неподвижно, глядя в темноту потолка. Реальность, холодная и липкая, медленно выползала из всех углов, давя на грусть тяжестью брони. Его слова висели в душном воздухе, смешиваясь с терпким запахом кожи, секса и этого нового, опасного обещания.

«Никогда не сделаю ничего, что заставит тебя уйти.»

Что это было? Искусно разыгранная карта, расчет на мою слабость? Или та самая трещина в его броне, через которую проглянуло что-то настоящее, уязвимое? Это не имело значения. Потому что за стенами этой комнаты правила оставались прежними. Ледяной, всевидящий взгляд тренера. Моя карьера, выстраданная годами труда. Его статус неприкасаемой звезды, который теперь казался не привилегией, а золотой клеткой — для нас обоих.

Медленно, сантиметр за сантиметром, я высвободилась из-под его тяжелой руки. Он не шевельнулся, лишь глухо кряхкнул во сне. Его лицо, смягченное сном, без привычной агрессивной складки между бровями, выглядело чужим — почти беззащитным, молодым. Что-то в глубине грудной клетки дрогнуло — теплое, глупое, предательское. Я резко отвернулась.

С пола, как трофей поверженной стороны, я подняла свое измятое платье. Ткань была порвана у плеча, шов расходился по боку. Натягивать его было последним унижением — оно безвольно висело, открывая синеватые отпечатки его пальцев на бедрах и ссадину на ребре. Но иного выхода не было.

Я замерла у двери, оглянувшись в последний раз. Он спал, захватив мою половину кровати. Луч утреннего света, пробившийся сквозь щель в шторах, лег на его скулу. Я резко вышла в коридор.

Он был пуст и безмолвен. Босые ноги скользили по холодному ковровому покрытию, каждый звук моего дыхания казался оглушительным. Я добралась до своего номера, вонзила ключ в замок и, оказавшись внутри, прислонилась спиной к твердой деревянной поверхности. Так же, как в тот первый день, после его публичного разноса. Только теперь враг был не снаружи. Он был во мне. В каждой ноющей мышце, в каждом воспоминании о прикосновении.

Теперь выбор стоял передо мной с пугающей, кристальной ясностью.

Вариант первый: бежать. Сегодня же. Оставить на столе у секретаря заявление об уходе «по семейным обстоятельствам». Собрать вещи в чемодан, стереть его номер, если он вдруг был бы у меня, и исчезнуть. Сохранить карьеру в другом месте, самоуважение, рассудок. Но при этом признать, что он сломал мою волю. И навсегда носить в себе этот яд — вопрос «а что, если бы я осталась?». И память о его голосе, произносящем «никогда».

Вариант же второй был - остаться. Запустить чудовищный спектакль. Каждое утро встречать его в спортзале как коллегу, как капризную звезду. Смотреть в глаза тренеру, зная, что твое тело еще помнит вес его главного игрока. Ждать, как он будет «доказывать». Жить на пороховой бочке, где одна случайная фраза, один слишком долгий взгляд — и все рухнет. Рискнуть всем ради чего? Ради этой странной, извращенной связи, возникшей на стыке ненависти и страсти? Ради возможности снова услышать этот голос, лишенный всякой бравады?

Я подошла к окну, обхватив себя за плечи. Город внизу заливало холодное утреннее солнце. Где-то там сверкал купол спорткомплекса — храм его мира, его правил. Мира, в который я так жаждала попасть, а теперь боялась в нем застрять.

Я поднесла ладонь к лицу. Кожа пахла им — соленым потом, дорогим мылом и чем-то неуловимо индивидуальным. Под грудью саднило, где его зубы оставили красный след. А в ушах, поверх гула города, настойчиво звучал его шепот, обжигающий своей неожиданной, пугающей искренностью: «Никогда не сделаю ничего, что заставит тебя уйти.»

Решение не приходило. Липкий страх сковывал горло, а внизу живота тлел предательский огонек — дикий, иррациональный, жаждущий поверить этому «никогда».