Уже семь дней прошло, а я обошёл с полдюжины таверн и спустил несчётные монеты, смазывая языки м ...

Уже семь дней прошло, а я обошёл с полдюжины таверн и спустил несчётные монеты, смазывая языки местным, чтобы выудить хоть крошку информации.

Любую крошку.

И что у меня в итоге?

Ничего.

Никто не слышал о Венди Дарлинг.

Ни у кого нет связи ни в Башне, ни среди тюремной стражи.

Я бьюсь о стену.

— Добрый вечер, капитан, — окликает Миллс, когда я прохожу мимо входа в таверну и направляюсь к заднему двору. Она у одного из столбов ограды выбивает ковёр тростью с желобком. В воздухе клубится пыль. Пот липнет к нескольким прядям её тёмно-каштановых волос.

— Добрый вечер, мэм.

— Миллс, — поправляет она.

— Разумеется, — я улыбаюсь ей и иду дальше. Хотя ещё даже не время ужина, у меня раскалывается голова, а зрение плывёт после трёх полных бокалов эверлендского вина, которые я выпил по настоянию Большого Билли Грина.

Несмотря на своё имя, Большой Билли был ниже меня на целую ладонь, но пил так, словно был вдвое крупнее.

Большой Билли Грин, может, и невысок, но пьёт за двоих. И не за двоих, а за целую толпу.

Я слышал, что он знает Сми, и это заставило меня подумать, что он может знать Венди.

Но он тоже оказался тупиком.

Плетясь к своей двери, я выдёргиваю из кармана железный ключ и продеваю кольцо на конце в крюк, затем раскручиваю его, размышляя.

Возможно, я действую неправильно.

Сколько лет прошло с тех пор, как я в последний раз видел Венди? Сколько ей сейчас? Никто в цепи островов не стареет так, как смертные, но магия каждого острова немного отличается. На Неверленде никто не старел вовсе. Если я правильно помню, в Эверленде старение не слишком отличается от смертного.

От этой мысли у меня скручивает живот.

А что, если Венди уже мертва?

А что, если…

На пороге под моей ногой что-то хрустит по камню.

Я поднимаю сапог и вижу россыпь расколотых арахисовых скорлупок.

Воздух леденеет у меня в лёгких, и лёд наполняет вены.

Нет.

Я резко разворачиваюсь, сердце стучит в ушах.

Но там никого.

Только Миллс чуть дальше выбивает свой ковёр.

Бах. Бах.

Эхо лошадиных копыт с улицы внизу по склону смешивается с голосами, просачивающимися из распахнутых окон в задней части таверны.

Где ты, Крокодил?

Ветерок проходит по двору, и шорох листьев перекатывается по булыжной мостовой.

Он ждёт меня внутри таверны?

Тени мелькают за распахнутыми окнами, но ни одного лица не разобрать.

Я чувствую себя на виду, уязвимым. В этом ведь и был его замысел, верно?

Лицо вспыхивает, стоит представить, как он за мной наблюдает.

На хуй это, и на хуй его. Он меня дразнит. Я на это не поведусь.

Я втыкаю ключ в замок и толкаю дверь в свою комнату, не успев одуматься.

А что, если он ждёт внутри?

Я выставляю крюк, как оружие, а другой рукой нащупываю рукоять пистолета, на всякий случай.

Заглядываю за дверь, затем осторожно прохожу в умывальную.

Там никого нет.

Из таверны доносится взрыв хохота, и я вздрагиваю. Затем глухо стучат кружки эля о массивные деревянные столы.

Носком сапога я захлопываю дверь и задвигаю засов, потом подтаскиваю один из стульев в центр комнаты и сажусь, лицом к двери, с пистолетом на коленях.

Когда он придёт, я, сука, всажу пулю прямо ему между глаз.

Кажется, я просидел на этом ёбаном стуле уже несколько часов, но мне не узнать наверняка. Я выбросил часы в окно, как только приехал сюда. Знаю лишь, что за пределами моей комнаты темно, а веселье в таверне поутихло.

Минуты, часы, а Крокодила всё нет.

Я немного меряю комнату шагами, пытаясь собрать воедино свою стратегию и прикинуть его.

А что, если он уже нашёл Венди и пошёл к ней? Что, если арахисовая скорлупа была всего лишь уловкой, чтобы удержать меня на месте?

Я наливаю себе выпить, потому что от бесконечного хождения начинает ломить спину.

Со стаканом в руке я снова сажусь и делаю долгий глоток. Алкоголь помогает прогнать холод в животе, но с тугим, спутанным клубком нервов не делает ничего.

Я измотан, веки тяжелеют. Но я просижу всю ночь, если придётся.

Допиваю стакан, ставлю его на пол рядом с собой и снова достаю пушку.

Мне спокойнее, когда спусковой крючок под рукой.

Глаза сами собой соскальзывают в темноту, и через секунду я вздрагиваю, просыпаясь.

— Не расслабляйся, — бормочу я себе, словно звук собственного голоса способен разорвать напряжение, грозящее сомкнуться вокруг.

Сколько ещё до рассвета? Четыре часа? Шесть?

Кровавый ад, если бы только я так яростно не ненавидел эти проклятые часы.

Я моргаю снова, а усталость пытается утянуть меня в сон.

Я выдержу. Я должен выдержать.

Но я наивен, если верю в это.