1908 г. мая 15-го. Среда. В 3 часа дня. Александр Петрович обедал в Европейской гостинице. В 5 часов дня из Европейской гостиницы Александр Петрович отправился в Гостиный двор с Евгенией Семеновной Слепцовой (балерина). Купил ей лайковые перчатки, кольцо с сапфиром.
Сейчас (1925 г. 5 января 6 ч. дня) Слепцова - хорошо сохранившаяся брюнетка. Груди у нее небольшие, плечи шире бедер, ноги, как у всех балетных, мускулистые. По собранным сведениям, в свое время она была удивительна. Из ее слов я мог заключить, что А. П. отличался необыкновенной мужской силой. Из ее слов я также мог заключить, что из Гостиного двора А. П. поехал к ней.
1912 г. Апрель 12, пятница. С 8-ми до 10-ти часов вечера А. П. читал лекцию в своем Особняке. Точно установить тему лекции не удалось, не то о Леконте-де-Лиле, не то об аббате де-Лиле. После лекции лакей подошел к А. П. Гюнтер и доложил, что А. П. просит ее пожаловать в кабинет, по поводу ее стихов об Индии.
Удалось установить, что небольшой столик красного дерева был сервирован, что пили шампанское, что А. П. рассказывал, как он путешествовал по Индии.
P. S. Гюнтер маленькая блондиночка. Сейчас (1926 г. февраль 15) преждевременно состарившаяся. Теперь она не пишет стихов. Вспоминает об А. П. с благодарностью, как о первом наставнике. Говорит, что это был самый интересный мужчина.
1917 г. Зима. Вечером, перед отъездом (куда - неизвестно), час неизвестен. Связь с маникюршей Александрой Леонтьевной Птичкиной. Птичкина говорит, что она никаких подробностей не помнит. Глупая, необразованная натура. Говорит, что А. П. был как все мужчины.
Но тут Михаил Петрович посмотрел на часы.
- Какое весеннее утро. Подумать только, что я вызываю из небытия жизнь Александра Петровича.
Утром, перед уходом в лечебницу, еще не совсем одетый, Михаил Петрович сел. Стал творить почерком Заэвфратского стихи об Индии. В них была и безукоризненная парнасская рифма, и экзотические слова (Лиу-Киу), и многоблещущие географические названия, и джунгли, и золотое, отражающее солнце плоскогорие, и весеннее празднество в Бенаресе, и леопарды и тамплиеры Азии. и голод, и чума.
Стихи были металлические.
Голос был металлический.
Ни одного ассонанса, никакой метафизики, никакой символики.
Все в них было, только Михаила Петровича в них не было.
Если б их, в свое время, написал Александр Петрович, то одни бы нашли, что это стихи замечательные, что в них проявляется стремление культурного человека в экзотические страны, от повседневной серости, от фабрик, заводов, библиотек, в загадочную, разнообразную жизнь, другие, что в Александре Петровиче жил дух открывателей, что в старые времена он был бы великим путешественником и, кто знает, может быть, вторым Колумбом. А третьи бы говорили, что в стихах проявилась наконец совершенно ясно полная чуждость Александра Петровича традициям русской литературы и что, собственно, это не русские стихи, а французские, что они находятся по ту сторону русской поэзии.
Окончив стихотворение, устремил глаза Миша Котиков на портрет Заэвфратского.
Заэвфратский был изображен на фоне гор между кактусов.
"Крепкий старик", - подумал он.
Михаил Петрович вспомнил, что пора идти, что его ждут, что, должно быть, скопилось много больных, что опять придется запускать пальцы в раскрытые рты и ощупывать десны.
Михаил Петрович взял палку, за ним щелкнул американский замок.
По лестнице поднималась девушка, остановилась на площадке, прочла на металлической дощечке "Зубной врач Михаил Петрович Котиков. Прием с 3-6 ч.". Позвонила.
Весенний вечер. Ни малейшего ветерка. Дым из труб поднимается к небесным красноватым барашкам и незаметно растворяется.
Внизу выходит Михаил Петрович из частной лечебницы и, остановившись, любуется на небо.
Ему хочется погулять.
Затем он вспоминает, что сегодня условился встретиться с Екатериной Ивановной. Он садится в трамвай; на театральной площади он выходит и направляется к новой Голландии.
Дойдя до крайнего пункта набережной, он садится на скамью, смотрит на уголок моря. Там виднеется здание горного института. Сегодня он выбрал это место для встречи. Часто молодой зубной врач мечтал здесь о далеких морях, о безграничных океанах. В течение шести лет ему являлся корабль, огромный, европейский корабль. На нем он и видел себя отъезжающим. Но теперь, когда материалы собраны и отправлены, когда он чувствует себя заурядным врачом, он понимает, что он никуда не уедет, что он никогда не пойдет по пути Александра Петровича, что только в зоологическом саду его ждет экзотика: облезлый лев, прохаживающийся за решеткой.
Или цирк, где беззубые звери делают то, что они никогда не делают на родине.
Мечта о путешествиях догорела и погасла.
Вчера он получил бронзовую настольную медаль от Тихого Убежища. Вот и все воздаяние за шестилетние труды. А стихи его разве печатают? Все только смеются. Правда, он член Союза поэтов, но какие же там поэты! Как только начнешь читать стихи, говорят - это не вы, а Александр Петрович.
Но он женится на Екатерине Ивановне. Правда, она глупа, но ведь Александр Петрович на ней женился в свое время, - значит, и он, Михаил Петрович, должен на ней жениться.
Уже несколько минут стояла Екатерина Ивановна и смотрела на юный затылок Миши Котикова. Шляпу он держал на коленях, затем подскочила, закрыла ему глаза руками и села рядом.
- О чем вы мечтаете здесь, Михаил Петрович? - спросила она, отнимая руки. - Я получила письмо. Я согласна. Миша Котиков смотрел на море. - Я вас давно люблю, - продолжала Екатерина Ивановна, - но вы только за последние два месяца стали опять появляться.
- Дорогая Екатерина Ивановна, - как бы пробуждаясь, встал Миша Котиков. Согласны? - грассируя спросил он. - Теперь начнутся мои обывательские дни! вздохнул он. - Но вы свяжете меня с моим прошлым, с романтическим периодом моей жизни.
Екатерина Ивановна сидела рядом с Мишей Котиковым и теребила сумочку. В сумочке был батистовый платок, зеркальце и пудра в маленькой папочной коробочке, и карманный карандаш для губ. Она достала зеркальце, поднесла карандаш к неаккуратно окрашенным губам.