Не будут они говорить в спящем парке, что хотят их очаровать, что они представители высокой культуры.
Глава XXVI МАРЬЯ ПЕТРОВНА И ТЕПТЕЛКИН
Прошло два года.
Уже Тептелкину было тридцать семь лет. Уже он был лыс и страдал артериосклерозом, но все же он любил читать Ронсара и, возвращаясь со службы из Губоно домой и пообедав, он сидел, окруженный Петраркой и петраркистами и плеядой, и совсем близко от него стоял нежный и ученый Полициано.
Марья Петровна сидела у Тептелкина на коленях и целовала его в шею и, вращаясь, целовала в затылок и изредка радостно подвизгивала.
- Да, - философствовал Тептелкин, - конеч но, Марья Петровна не Лаура, но ведь и я не Петрарка.
В тихой квартире его, - квартира состояла и: двух комнат, - пахло обезьянами - уборная была недалеко - и кислой капустой - Марья Петровна была хозяйственная натура. У окон стояли двухлетние виноградные кусты, чахлые и прозрачные. Над головами супругов горела электрическая лампочка.
Уже не было у Тептелкина никаких мыслей о Возрождении. Погруженный в семейный уют или в то, что казалось ему уютом, и поздно узнанную физическую любовь, он пребывал в некоторой спячке, все время усиливающейся от прикосновений Марьи Петровны. Нельзя сказать, что oн не замечал недостатков Марьи Петровны, но oн любил ее, как старая вдовушка любит портрет своего мужа, изображающий то время, когда исчезнувший был еще женихом. Целуя Марью Петровну, он чувствовал, что в ней живет прекрасная мечта о невозможной братской любви и что, как только она начнет говорить об этой любви, выходит глупо.
Давно он расстался со всеми надеждами, отрекся от них, как от иллюзии неуравновешенной молодости. Все это были инфантильные мечты, - между прочим, иногда, говорил он Марье Петровне.
Уже был у него в кармане чистый носовой платок и вокруг шеи заботливо выстиранный воротничок, и часто к нему заходил изящно одетый Кандалыкин и говорил о новом быте, о том, что заводы строятся, о том, что в деревнях не только электричество, но и радио, о том, что развертывается жизнь более красочная, чем Эйфелева баш ня, что на юге строится элеватор, второй в мире после нью-йоркского, что копошатся тысячи людей - инженеров, рабочих, моряков, штейгеров, грузчиков, кооператоров, извозчиков, десятников, сторожей, механиков.
"Пусть, - думал Тептелкин, - ярко освещены электричеством деревни, пусть мычат коровы в примерных совхозах, пусть сельскохозяйственные машины работают на лугах, пусть развертывается жизнь более красочная, чем Эйфелева башня, чего-то нет в новой жизни".
Марья Петровна разливала чай в недорогие, но приятные чашки с мускулистыми фигурами. На прощанье, склоняясь, Кандалыкин целовал нежно руку Марьи Петровны и просил зайти Тептелкина и Марью Петровну провести вечерок.
Но все же тихой музыкой билось сердце Тептелкина, все же в глубине души он верил в наступающие мир и тишину, грядущее сотрудничество народов.
Под руку с Марьей Петровной Тептелкин идет к Кандалыкиным. Идут они по проспекту 25-го Октября.
Идут они, лысый и маленькая, а вокруг магазины правительственные. Если поднять глаза - дома крашеные. Нога чувствует панели ровные.
Ласково встретил Кандалыкин супругов. - Ну как? - обратился он к Тептелкину. - Как ваши лекции? Легче вам теперь материально? Жаль мне было, что такой человек пропадал.
- Да, он совсем увлечен ими, - ответила за Тептелкина Марья Петровна. - Он вам благодарен, он изучает социальные перевороты от Египта до наших дней.
- Помните, - прохаживается по комнате Кандалыкин, - как я несколько лет тому назад случайно попал на вашу лекцию? Я тогда понял, что вы человек превосходный. Хотя вы читали тогдг бог знает какую ерунду.
- Не ерунду я читал, - оправдывается Тептелкин, - только все ерундой какой-то вышло.
Весна не наступала. Вода из-под почвы била и брызгала, когда кто-либо из ранних дачников или из двухнедельных обитателей домов отдыха и здравниц пускался в поле. Деревья стояли омерзительно голые, и на фоне их дрались петухи, лаяли собаки на прохожих, и дети, засунув палец в рот созерцали провода.
Тептелкин был печален. Он шел домой и думал о том, что вот и палец можно истолковать по Фрей ду, он думал о том, что вот омерзительная концепция создалась столь недавно.
Читал ли он философское стихотворение, вдруг фраза приковывала его внимание и даже любимое стихотворение Владимира Соловьева: Нет вопросов давно, и не нужно речей. Я стремлюсь к тебе, словно к морю ручей,
приобрело для него омерзительнейший смысл. '
Он чувствовал себя свиньей, валяющейся в грязи. Он, вытянув губы трубой, стоял в задумчивости.
Молочница возвращалась из города, громыхая пустыми бидонами из-под молока.
"Да, продает с водой", - подумал он и еще сильней вытянул губы.
Молочница взглянула на худощавого человека с вытянутыми губами в виде трубы и прошла мимо.
Небо опять потемнело, небольшое легкое пространство скрылось, пошел мелкий дождь.
Тептелкину было все равно, он только надел шляпу и закрыл глаза. "Надо идти".
- Пришел, - встретила Марья Петровна Тептелкина, - что же ты по дождю шляешься? Это неостроумно. Повестка тебе, твоя книга идет вторым изданием.
- Биография! - воскликнул Тептелкин, - всякую дрянь печатают. Чем хуже напишешь, тем с большей радостью принимают.
- Да что ты ругаешься, не хочешь писать - не пиши, никто тебя за язык не тянет, - рассердилась Марья Петровна.
- Эпоха, гнусная эпоха меня сломила, - сказал Тептелкин и вдруг прослезился.
- Точно с бабой живу, - подпрыгнула Марья Петровна, - вечные истерики!
Тептелкин ходил по саду, яблоня, обглоданная козами, стояла направо, куст сирени с миниатюрными листьями -- налево. Он ходил по саду в галошах, в пенсне, в фетровой шляпе.
- Никто не носит теперь пенсне! - кричала из окна Марья Петровна, чтобы его позлить. - Теперь очки носят!
- Плевать! - кричал снизу Тептелкин, - я человек старого мира, я буду носить пенсне, с новой гадостью я ничего общего не имею.
- Да что ты ходишь по дождю! - кричало сверху.
- Хочу и хожу и буду ходить! - кричало снизу.
Глава XXVII КОСТЯ РОТИКОВ
Особой зловещей тихостью и особой нищенской живописностью полн Обводный канал, хотя его прорезают два проспекта и много мостов над ним, из которых один даже железнодорожный, и хотя на него выходят два вокзала, все же он нисколько не похож на одетые гранитом каналы центра, тмин и бузина и какие-то несносные листья поднимаются от самой воды и по косой линии доходят до деревянных барьеров. Железные уборные времен царизма стоят на ножках, но вместо них постепенно появляются домики с отоплением, того же назначения, но более уютные, с деревцами вокруг. По-прежнему надписи в них нецензурны и оскорбительны, и как испокон веков, стены мест подобного назначения покрыты подпольной политической литературой и карикатурами.