Глава 16

Данил, днем ранее

– Ну, что скажешь, Данька, готов Руднев к игре? – спрашивает Вепрев и подается вперед, упирая локти в столешницу.

– Неа, – качаю я головой и утаскиваю из вазочки с тренерского стола мятный леденец.

– А когда будет готов, если я его на лавке все время мариную? – взрывается Денисыч, хоть и понимает, что я прав.

– Ну, если преимущество комфортное будет, к концу матча можно, в принципе, выпустить.

Рассуждаю я спокойно и замечаю, что Вепрев постепенно расслабляется. Хороший у нас тренер. За каждого переживает, старается раскрыть молодые таланты и никого не сломать. В современном футболе такое не часто встречаешь.

Мы с ним частенько зависаем в его кабинете, трем разнообразные расстановки и слабые места соперников, разговариваем о его жене и детях. Но сейчас я сгораю от нетерпения свалить поскорее с арены, потому что Эва уже наверняка заждалась меня на парковке.

– Константин Денисович, меня там девушка…

– То-то я смотрю, сидишь, как на иголках. Беги уже, гонщик. Только энергию не растеряй.

Махнув рукой, отпускает меня Вепрев. И я пулей выметаюсь в коридор, но уже через несколько секунд натыкаюсь на Тимофееву.

– О, Данил, я как раз тебя ищу.

Она перегораживает мне проход, а я едва сдерживаю разочарованный вздох.

– Я спешу, Надь.

– Там снимки твои пришли, надо кое-что проверить. Давай за мной.

– Не, Надь, в другой раз.

Качаю я головой и уже собираюсь ее обогнуть и втиснуться в узкую полоску между девушкой и стеной, но Тимофеева проявляет чудеса напористости.

– Дань, ну что ты как маленький? С меня Романыч голову снимет, если ты травму получишь из-за нашей халатности.

Размышляю пару секунд. На самом деле, я могу послать Надежду, но впоследствии огребу массу проблем. Поэтому, шумно выдохнув и отпустив тихое ругательство, следую в реабилитационный кабинет.

Усаживаюсь на кушетку, пока Тимофеева роется в бумажках, и, витая мыслями далеко, пропускаю тот момент, когда она перемещается ко мне и тянется к верхней полке.

Теряет равновесие. Ойкает. И падает прямиком на меня. Я же на автомате ее ловлю, не позволяя стечь на пол.

По закону подлости, именно в это мгновение распахивается дверь и проигрывается самый худший расклад из всех возможных. На пороге стоит моя Эва, и столько боли плещется в ее поплывшем взгляде, что у меня самого начинает люто печь под ребрами.

Хреновая ситуация, как ни крути. И у меня ни одного козыря в рукаве. Только банальные отговорки в стиле тупых анекдотов.

– Тимофеева, твою мать!

Я с горем пополам спихиваю с себя дезориентированную Надежду, но момент уже упущен. Драгоценное время потеряно.

Воронову догнать я не успеваю. Только смотрю, как она прыгает в тачку к Тарасову, и навороченный автомобиль срывается с места.

– Сука!

Я грохочу с яростью. Пинаю попавшийся под ноги камень. И выдаю тираду из отборного мата. Положа руку на сердце, мне некого винить, кроме себя. Картина, представшая перед Вороновой, слишком красочная и чересчур однозначная, чтобы сейчас Эва могла спокойно меня выслушать.

Тем более, если она знает о моих многочисленных фанатках и прошлых похождениях…

– Черт-черт-черт! Ну возьми же ты трубку!

Приросши к асфальту, я обрываю ее телефон, но безрезультатно. Ответом мне служат лишь беспощадные длинные гудки.

Хрупкая, наша идиллия развеялась в одночасье, и я вернулся к тому, с чего начинал. Пустота, вакуум, одиночество.

Отчаявшись дозвониться до Вороновой, я несколько часов караулю вход в ее подъезд, но безуспешно. Наверное, она предпочтет переночевать у родителей, чтобы сегодня не пересекаться со мной и не выяснять отношения.

Поэтому, в конце концов, я сдаюсь и отправляюсь к себе. Сплю препаршиво, встаю с хреновым настроением и срываюсь на каждого, кого встречаю на арене.

– Багор, да что с тобой?

– Чего на людей кидаешься?

Спрашивают меня одноклубники, но мне нечего им ответить. Запоздалые, извинения застывают на языке, и я ныряю в душевую кабинку, чтобы включить ледяную воду и смыть с себя злость и тонны негатива.

К врачам заглядываю, немного усмирив гнев, но и там меня ждет разочарование. Сашка Баранов разминает на столе Киселева. Гребцов с Измайловым негромко о чем-то переговариваются. Призывно улыбается Тимофеева, как будто я что-то ей обещал, но меня ее жалкие ужимки не трогают.

– Эва где?

– Отпросилась пораньше у Петровского. Полчаса назад уехала.

– Твою ж мать!

За два неполных дня я перевыполняю норматив по ругательствам. Матерюсь, как сапожник или пьяный матрос, и планирую забить на спортивный режим и напиться вечером, потому что стискивающий грудь металлический обруч мешает нормально дышать, а невидимые иголки со вчера уже распороли в хлам легкие.

Но Говоров, как и всегда, рушит мой замысел.

– Данька, ты где? Съемки через час.

– Сажусь в машину. Скоро буду.

– А Эва с тобой?

– Нет. Позвони ей, пожалуйста.

Передача, в которой нам предстоит участвовать и про которую я успешно забыл, дает мне новые шансы. И я, окрыленный, лечу на телестудию. Огонек надежды плавно разгорается внутри, и я дико волнуюсь, представляя, что через несколько минут встречусь со своей Эвой.

– Привет.

Шепчу я со свистом, заползая в гримерку, и приближаюсь к Вороновой. Но она надевает бесстрастную маску и отступает на несколько шагов. Не позволяет себя обнять, не хочет, чтобы я к ней прикасался.

Неприступная. Недосягаемая. Холодная, как гигантский айсберг.

Но все равно моя. Как бы этого ни отрицала.

– Только без рук, Багров! – вскидывается моя невыносимая бывшая, пробуждая дикое разочарование.

– Эва…

Высекаю я хрипло, но мой протест тонет в какофонии звуков. Помещение наполняют стилисты, визажисты, ведущая, так что поговорить по душам нам с Вороновой не удается.

– Готовность пятнадцать минут. Время пошло. Быстро, быстро, быстро.

Процессом нашего преображения руководит невысокая бойкая девушка. Кисти в ее пальцах порхают с немыслимой скоростью. Она как дирижер с собственным оркестром.

Вскоре на веках у Эвы красуются ровные черные стрелки, на губах мерцает перламутровый блеск. И я, блин, готов целовать песок, пол, по которому она ходила.

– Камера. Мотор.

Это издевательски вещает мой внутренний голос.

Мы занимаем отведенный нам столик на сияющей белизной кухне. Нам предстоит соревноваться в готовке с двумя другими семьями. Известный хоккеист Ларионов с женой и двумя рыжими близняшками. Завершивший карьеру баскетболист Громов, его миниатюрная спутница и десятилетний сын со скучающим видом.

Бойня предстоит адская. Но меня захлестывает азартом.

В руке у моей Эвы опасно поблескивает нож. И на несколько секунд, я даже задумываюсь, с каким удовольствием она бы всадила его мне в грудь и провернула до громкого хруста.

Именно об этом кричит ее темнеющий взгляд.

– Давай ты сначала выпотрошишь утку, а потом – меня.

Предлагаю я, поднимая вверх ладони, и с удовлетворением отмечаю, как ее губы трогает робкая улыбка.

Улыбайся, моя хорошая. Смейся. Хохочи. Только не превращайся в бесстрастную равнодушную мумию.

– Мам, пап, мы выигрывать собираемся? Или и дальше будете стоять столбами?

Воцарившуюся между нами паузу разбивает Ксюша, и я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в лоб.

– Собираемся, родная. Всенепременно.

Мы с Вороновой мобилизуемся по щелчку. И вот я уже смешиваю соевый соус, мед и апельсиновый сок. Бойкая, Рапунцель моет в раковине зелень. А Эва колдует над мясом.

– Данил, передай мне, пожалуйста, чеснок.

Произносит Воронова, не отвлекаясь от разделочной доски, а я намеренно дотрагиваюсь до ее пальцев. Чувствую себя героем кино. Меня прошибает разрядом тока, как в мелодрамах, которые обожают женщины. Кидает в кипящую лаву. И сносит с ног мощнейшей волной от одного невинного жеста.

– Багров!

– Я делаю то, что ты просишь. Что не так?

Как бы Эва ни пыталась это скрыть, ее тоже будоражит наш контакт. И если ее хорошенькое лицо остается невозмутимым, то румянец выдает ее с головой.

– Доставай противень.

Распоряжается она сухо, чем рушит очарование момента. Но я не собираюсь сдаваться. Я планирую провоцировать ее раз за разом, чтобы она не прятала эмоции под замок.

Время несется космически. В последние минуты мы заканчиваем украшать блюдо и представляем его на суд искушенного жюри. Не знаю, почему, но волнуюсь как мальчишка. Мне важно подарить эту победу моим девчонкам и получить главный приз.

Результаты не объявляют бесконечно долго. Ларионов обнимает жену и по-хозяйски целует ее в висок. Громов отбивает пятюню сыну. А я притискиваю к себе Ксюшу и шутливо ерошу ее волосы. Эву не трогаю – не уверен, что она позволит подобные вольности.

– Итак, подарочный сертификат сегодня отправляется… отправляется к семье Багровых!

Торжественно сообщает ведущая, а я перестаю тушеваться. Отрываю дочку от пола, подкидываю вверх и ловлю, слушая ее заливистый звонкий смех. После чего кружу и Эву.

– Отпусти, Данил.

– Не отпущу.

Я продолжаю держать Воронову в объятьях на весу, и выжимаю максимум из нашей близости. Когда с поздравлениями и съемками покончено, она нарочно надолго зависает в гримерке, но это только играет мне на руку.

Выскользнув в коридор, я опускаюсь на корточки перед Ксюшей и заглядываю ей в глаза.

– Солнышко, мне нужна твоя помощь. Я без тебя не справлюсь.

– Ты опять обидел маму? – не по-детски серьезно интересуется дочка и неосознанно хмурится.

Я же устало качаю головой.

– Как ты…

– Догадалась? Да по вам же все видно. Хоть и не ругаетесь, как кошка с собакой, общаетесь как сквозь зубы.

– Я облажался, да. Произошло недоразумение. Я не виноват. Только не знаю, как объяснить это твоей маме.

– Тебя подставили?

– В точку, – соглашаюсь, в очередной раз поражаясь Ксюшиной проницательности. – Ну так что? Выручишь своего непутевого отца?