Глава 31

Глава 31

Рен

Used to This - Camila Cabello

— Поговори со мной, — говорит Пич, приподнимаясь в постели, и одеяло сползает до талии, обнажая ее грудь.

Мы вернулись домой, приняли душ, поужинали, но мы так хотим друг друга, что никак не можем насытиться.

Она подтягивает простыню, наклоняет голову набок и недовольно поднимает бровь. Я сцепляю пальцы за головой, устраиваясь поудобнее на подушке.

— Я наслаждался видом.

— Рен Хантер, сосредоточься. Мы же договорились поговорить. Но с тех пор, как мы увидели пост Герпеса, ты не произнес ни слова, кроме грязных.

Я смотрю в потолок, не зная, что сказать. Она права, я не говорил об этом, потому что даже не знаю, с чего начать. За постом Гермеса последовало письмо от службы безопасности кампуса. Некоторые фразы до сих пор звучат в моей голове.

Если вы что-либо слышали или видели, пожалуйста, обратитесь в полицию.

Кто-то преследует студентов и, возможно, членов их семей. Пожалуйста, не покидайте свои комнаты, если только это не связано с посещением занятий.

Мы тесно сотрудничаем с полицией Университета Сильвер-Фоллс, чтобы поймать преступника.

Они по-прежнему ничего не сообщают о буквах из игры «Scrabble». Наверное, чтобы не говорить, что они ищут серийного убийцу, и, конечно, чтобы не рисковать появлением подражателей.

Я вздыхаю. Меня не так беспокоит полиция, как то, что Круг еще ничего не сказал. Я знаю, что они не позволят мне уйти.

— Я не могу заставлять тебя говорить о чем-то, — тихо говорит Пич. Она проводит рукой по моим волосам, и по всему моему телу пробегает дрожь.

Пенелопа Сандерсон-Меначчи лежит голая в моей постели и проводит пальцами по моим волосам. Она так близко, что я чувствую тепло ее тела под одеялом. Она ложится на спину, лицом ко мне, и одна из ее ног ложится на мою.

Боже, это рай.

— Я написала первые письма своим биологическим родителям в средней школе, — шепчет она.

Я резко поворачиваю голову в сторону, широко раскрыв глаза.

— Пич, я знаю, что ты не из тех, кто открывается в таких вещах. Я никогда не заставил бы тебя.

— Я знаю. — Она улыбается. — Я хочу. Я чувствую себя в безопасности с тобой. Я всегда чувствовала себя в безопасности с тобой.

Она ждет, пока я полностью повернусь к ней, и в моей постели, голая под простынями, она открывается мне.

— Мне было тринадцать, и в средней школе Стоунвью организовали это дурацкое мероприятие, где родители приходили провести день с нами. Это было самое странное дерьмо. Ни один из моих отцов не смог прийти. Сандерсон был в Вашингтоне по работе, а Меначчи уехал в Италию навестить свою умирающую мать.

Она поднимает глаза, и для постороннего может показаться, что она пытается вспомнить что-то, но я понимаю, что она просто берет передышку от своей уязвимости.

— В общем, один из ребят — я не скажу кто, потому что не хочу, чтобы его положили в мешок для трупов — сказал, что никто не пришел за мной, потому что у меня нет настоящих родителей. А потом он пошутил, что меня снова бросили.

Ее голос дрогнул, и она улыбнулась мне, сглотнув.

— Как ты можешь себе представить, я бросила в него несколько книг и сказала, чтобы он заткнулся. Дело в том, что многих родителей там даже не было. Это Стоунвью, поэтому большинство из них работали где-то по всему миру и оставляли своих детей на попечение домашней прислуги.

Она прикусила внутреннюю сторону щеки, и я взял ее руку в свою под простыней.

— Ну, я думаю, что этот ребенок действительно задел меня. — Она смеется. — В тот вечер я пришла домой и взяла блокнот, потому что хотела написать что-нибудь своим отцам, чтобы сказать им, что они испортили мне день, не придя. Но как только я прикоснулась ручкой к бумаге, я подсознательно написала: «Дорогие мама и папа».

Она снова сглатывает, и я могу только представить, как сжимается ее горло.

— Это было очень короткое письмо. Всего несколько предложений. «Дорогие мама и папа, я никогда не писала вам, и вы никогда не прочитате это, потому что вы отдали меня в приют. Но что, если однажды вы все-таки прочитаете? Тогда я не хочу, чтобы вы просили прощения, и я не хочу, чтобы вы забирали меня обратно. Я просто хочу, чтобы вы ответили на один вопрос. Почему?»

Я несколько раз моргаю, чувствуя, как глаза начинают слезиться.

Это письмо.

Она знает его наизусть.

Моя грудь сжимается, и я сильнее сжимаю ее руку.

— Боже, Рен.

Она делает вид, что смеется, но я тону в печали, которая исходит от нее.

— После этого я попала в ад. Я стала одержима. Почему, почему, почему? Прошли годы, и каждая неуверенность, которая посещала мой подростковый ум, попадала в список.Потому что я не могу контролировать свои эмоции? Потому что я слишком много говорю? Потому что я слишком упряма? Это не имело смысла, потому что я знала, мой мозг логически понимал, что они не могли знать, какой я стану. Но твои эмоции? Твоя нервная система? Твое тело? Они не знают. Ты не можешь контролировать свои чувства, сколько бы раз ты ни повторяла себе одно и то же.

Она делает неровный вдох, нижняя губа дрожит.

— После этого письма писались сами собой. Я не похожа ни на одного из своих отцов, и это заставляло меня задаваться вопросом, на кого я похожа. Я хотела знать, кто из моих родителей был рыжим, у кого были зеленые глаза. Я хотела знать, кто первым решил оставить меня одну. Он или она? Они живы?

Слеза скатывается по её щеке, и она всхлипывает самым милым образом.

— Эти вопросы крутятся в моей голове, как какая-то дурацкая заезженная пластинка. Иногда я добавляю новые, а иногда забываю те, что были накануне. Иногда я лежу в постели и представляю себе жизнь, которая могла бы быть. И мне стыдно, потому что мои папы дали мне всё. Они не идеальны, но, черт возьми, они любят меня. Но я лежу в постели, парализованная, и представляю сцены из жизни моих биологических родителей, и я представляю их и себя, когда мне было три года, и они паркуются перед приютом, где они меня оставят, тем самым приютом, который отдаст меня в детский дом и... и...

Ее голос становится таким тихим, что я боюсь дышать, чтобы не пропустить ни слова. Слезы текут по её лицу, и я не смею их вытереть.

— Они смотрят на меня и... и меняют своё решение. Они не могут этого сделать, потому что слишком любят меня.

Из её горла вырывается рыдание, настолько болезненное, что оно разрывает моё сердце, и я чувствую, как слезы текут по моему лицу.

— Только они этого не сделали.

Это больно.

Очень.

Очень сильно.

Очень сильно.

— Они не любили меня достаточно, чтобы передумать, — шепчет она, когда снова может говорить. — Я не помню тот день. Я не помню ничего до приюта. Я была слишком мала. Я даже не помню, что чувствовала. Но, черт возьми, я прокручиваю в голове всевозможные сценарии. И знаешь, что помогает? Занимать себя чем-нибудь. Наркотики. Все, что ты во мне ненавидишь, помогает мне чувствовать себя чуть менее одинокой.

Она качает головой.

— Не волнуйся. Я знаю, что это плохо для меня. Просто иногда я не могу с собой поделать, потому что это... легко.

Пытаясь придать своему голосу немного юмора, она добавляет:

— В общем, вот такая вот история. Когда будешь готов, можешь рассказать мне свою.

Мы так долго обнимаемся, что я теряю ощущение времени.

Но я не говорю того, что обычно говорю. Я не говорю ей, что никогда не брошу ее, или что все, кто бросил ее, сумасшедшие. Потому что это не то, что ей нужно. Теперь я это понимаю.

Я всегда считал, что убеждение Пич в том, что она не заслуживает любви, исчезнет, если она однажды поймет, как сильно я ее люблю. Но сегодня я ясно вижу, насколько эгоистичны были мои мысли. То, что ее бросили в детстве, — часть ее личности. Мы не можем убежать от последствий этого или попытаться исправить их с помощью пластыря. Моя любовь или любовь ее отцов не могут заменить любовь, которую ей должны были дать те незнакомые люди.

Она будет жить с этим всю свою жизнь, и я буду рядом каждый раз, когда она будет чувствовать себя уязвимой. Без осуждения и без быстрых решений.

А пока я просто буду держать ее крепко-крепко.

— Это круто, папа, — говорит Пич, нарезая морковь. Ее телефон стоит на кофеварке, и она кивает в такт улыбке Сандерсона на экране. — Конечно, я буду там. Я ни за что не пропущу вечер выборов с тобой. Ты станешь мэром Стоунвью, я это знаю.

Она бросает нарезанную морковь в кастрюлю с водой и картошкой.

После нашего разговора наверху она сказала, что хочет суп, и категорически отказалась позволить мне готовить или заказать еду. Когда я понял, что она хочет чем-то занять свой ум, я позволил ей спуститься на кухню и немного поработал в своей комнате.

Она видит, как я появляюсь за ее спиной через видеозвонок, и замирает, когда я обнимаю ее за талию.

— Здравствуйте, мистер Сандерсон, — вежливо говорю я. — Как вы?

Он моргает, глядя на изображение перед собой, где его единственную дочь обнимает ее лучший друг так, что ясно видно, что они встречаются.

— Ну, ты знаешь, как говорят..., — смеется он. — Лучше поздно, чем никогда.

Замолкнув, он смотрит не на меня, а на Пич, потому что ни для кого не секрет, что он любит ее как самое дорогое в мире.

— Твой папа будет так счастлив.

Она, наверное, не замечает, что грызет волосы, поэтому я вытаскиваю их из ее рта. Я чувствую, как из нее уходит чувство вины. Всего час назад она рыдала в моей постели, разбитая горем из-за того, что ее бросили биологические родители. Любой с трудом смог бы совместить это с любовью приемных родителей.

— Ты будешь сопровождать Пич на вечеринку по случаю выхода книги в нашем доме, Рен, правда? — добавляет он.

— Конечно, сэр. — Я киваю. — С нетерпением жду, чтобы отпраздновать твою победу.

Он смеется, его глаза морщатся от искреннего веселья.

— Я всегда знал, что ты хороший человек. Ладно, я оставлю вас вдвоем. Я люблю тебя, малышка Пич.

Она вытаскивает волосы изо рта, наконец осознав, что делает.

— Я люблю тебя, папочка, — говорит она голосом, полным нежности.