Глава 31. Алёна

Меня выкручивало мелкой дрожью. Такая, знаете, противная, предательская дрожь — не снаружи, а изнутри, будто все нервы разом оголились и теперь вибрируют, задевая друг друга. Я ходила по ординаторской — от окна к столу, от стола к шкафу с историями болезней, — и не могла найти себе места. Ноги были ватными, в ушах стоял навязчивый, высокий звон, словно после взрыва.

Сначала был шок. Потом — короткая, ослепительная вспышка, когда он схватил меня за руку, а Демьян встал, между нами. А теперь... теперь начался откат. Та самая мерзкая, липкая реакция, когда тело, отдав все силы на противостояние, сдается, оставляя после себя лишь пустоту и леденящий ужас.

И по кругу, как заевшая пластинка, в голове стучала одна и та же мысль: Из-за меня. Из-за меня теперь у Демьяна будут неприятности.

Маевский так это не оставит. Он не из тех. Он тот, кто привык давить, ломать, сметать с дороги всех, кто посмел ему перечить. А Демьян посмел. Из-за меня. Из-за моего прошлого, которое, как проклятие, настигло его здесь, в его же кабинете, в его мире, куда я принесла свою боль.

И тут я почувствовала. Внизу живота начало как-то нехорошо потягивать. Не больно, нет. Скорее, непривычно, туго и тревожно.

Малыш...

Словно ушат ледяной воды выплеснулся на меня изнутри. Паника, едкая и стремительная, сдавила горло. Это был уже не просто страх, а физическое ощущение надвигающейся беды — острое и безжалостное.

— Нет, — прошептала я сама себе, почти беззвучно, и голос сорвался в шепот. — Нет, только не это. Прошу...

Я закрыла глаза, судорожно сглотнув ком, который подкатил к горлу. Адреналин, стресс, эта духота от его дыхания... Мое состояние начинает вредить маленькому. Я не могу этого допустить. Я не имею права. Эта мысль пронзила меня острее, чем любой крик.

— Вдох... выдох... — заставила я себя дышать медленно и глубоко, упираясь ладонями в стол, чтобы они не тряслись. — Вдох... выдох...

Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Дрожь понемногу начала отступать, смениваясь тяжелой, изматывающей слабостью, будто из меня вынули все кости. Напряжение в животе чуть ослабло, но не отпустило полностью. Оно осталось — глухая, фоновая нота тревоги, сжимающая все внутри.

Мне нужно было на что-то опереться. Физически. Я дошла до окна и облокотилась руками о холодный подоконник, опустив голову. Лоб прижался к прохладному стеклу. Мгновенное облегчение. Тяжесть в животе и тяжесть в душе будто чуть-чуть отступили, уступая место простому физическому чувству — твердая поверхность под руками, холодок на коже.

С ним всё будет хорошо, — пыталась я убедить себя, глядя в свое бледное, искаженное отражение в стекле. — Демьян сильный. Он со всем справится.

Но другая часть меня, испуганная и виноватая, шептала: А ты? Ты справишься? Или своим страхом утянешь нас обоих?

В таком состоянии, прижавшись лбом к холодному стеклу, меня и застала Надежда Ивановна.

— Алёна? Я спросить хотела... — её голос оборвался, стоило ей разглядеть моё лицо. Она подошла ближе, её опытный взгляд мгновенно оценил бледность, дрожь в руках, безумный блеск в глазах. — Тебе плохо?

Я могла только беззвучно кивнуть, сжавшись от новой, чуть более сильной волны тянущего ощущения внизу живота.

— Подожди, я Демьяна Олеговича позову!

Она не побежала, она помчалась. Я слышала её быстрые шаги, затихшие в коридоре.

Он прибежал буквально через минуту. Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стопор. Он был без халата, волосы всклокочены, на лице — маска сдержанного, холодного ужаса.

— Алёна? — его голос был хриплым от сжатых эмоций. Он подбежал ко мне, его руки схватили меня за плечи, осторожно, но твердо развернули к себе. — Что случилось? Скажи, где?

— Тянет... — выдохнула я, едва слышно, моя рука сама потянулась к животу.

— Ёб твою мать...— вырвалось у него тихо, но с такой силой, будто это был взрыв. Он не стал ничего больше говорить, тут же набрал номер.

— Сань, ты срочно нужен мне. Алёне плохо. Минут пять-семь... Понял.

Он не стал слушать ответ, просто сунул телефон в карман.

— Так, давай, Алёна, на ручки.

Он не стал ждать моего согласия, просто подхватил меня на руки легко и уверенно. Его объятия были единственным твёрдым и безопасным местом во всей вселенной.

— Надежда Ивановна, меня сегодня нет! — бросил он через плечо и понёс меня по коридору. — Потерпи, маленькая, сейчас. Пять минут всего.

Он вынес меня на улицу, к своей машине. Уложил на заднее сиденье, его движения были быстрыми и точными. Затем запрыгнул на водительское место, и мы рванули с места.

— Всё будет хорошо, — сказал он, глядя на меня в зеркало заднего вида. Его голос был низким и твёрдым, почти приказным. — Слышишь меня? Всё будет хорошо.

И мы понеслись, оставляя позади больницу, Маевских и весь этот кошмар, уносясь к единственному человеку, который мог всё исправить.

Дальше время словно пропало. Растворилось в белых стенах, в быстрых шагах по коридорам, в чужих голосах, что что-то спрашивали, на что-то отвечали без моего участия. Я была куклой, тряпичной и безвольной, пока Демьян нес меня в кабинет к Демидову.

Он уложил меня на кушетку. Холодный гель, датчик на животе. Я зажмурилась, боясь взглянуть на экран, боясь увидеть что-то не то в сосредоточенном лице Александра Сергеевича. Он молчал, водил датчиком, его брови были сдвинуты. Каждая секунда тишины тянулась, как резина, грозя порваться и обрушить на меня самый страшный приговор.

Наконец, он отложил датчик и вытер живот салфеткой. Его лицо было серьезным, но без паники.

— Ребят, что у вас произошло? — спросил он, глядя то на меня, то на Демьяна. — Еще неделю назад все было отлично. А сегодня приезжаете ко мне с тонусом. Приличным тонусом.

Демьян, стоявший у изголовья и сжимавший мою руку, тяжело вздохнул.

— Да зверек пушистый, Сань. Пиздец, который. Очень вовремя подкрался.

Демидов кивал, его взгляд стал понимающим.

— Понятно. Ну, давайте-ка, госпитализируемся. Полежишь немного, покапаем магнезию, снимем напряжение. Наблюдать будем.

— Давай, — тут же согласился Демьян. — Только отдельную палату. Без соседей.

— Без вопросов, — Демидов поднялся. — Оформлю всё. Лежи, Алена, не шевелись.

Он вышел, оставив нас в тишине кабинета. И тут Демьян опустился рядом с кушеткой. Его большая ладонь легла на мою щеку.

— Все хорошо с маленьким, не плачь, — сказал он тихо.

Только тогда я поняла, что по моим вискам текут слезы. Горячие, беззвучные, будто сами собой.

— Напугала ты меня, — его голос был хриплым. — Я чуть не поседел. Сердце до сих пор колотится.

— Из-за меня... — прошептала я, с трудом разжимая губы. — Из-за меня у тебя проблемы будут...

Он покачал головой, его пальцы осторожно смахнули слезу.

— Ничего не будет. Не переживай. Ты из-за этого себя накрутила? — он мягко потрепал меня по волосам. — Ну-ка, брось. Всё нормально. Самое главное — с ним всё в порядке. А всё остальное... ерунда. Решаемо.

Он прижал свой лоб к моей ладони, и в этом жесте было столько усталости и облегчения, что новая волна слез подкатила к горлу. Но теперь это были слезы не страха, а того, что буря, пусть ненадолго, но миновала.

Следующую неделю я провела в больнице. Весь мой мир сузился до размеров палаты, где было позволено только есть и лежать. Душ и туалет находились прямо здесь, поэтому физических нагрузок не было от слова совсем. Я будто превратилась в теплую, ленивую кошку, которая только и делала, что дремала, смотрела телевизор или читала книгу, что привез Демьян, угадав мой вкус с первого раза.

Он, к слову, приезжал дважды в день: утром, до начала своих бесконечных обходов, и вечером, когда смена уже клонилась к завершению. Как его пускали в такое раньше, оставалось загадкой. Каждый раз он появлялся с пакетом из которого доставал что-нибудь вкусненькое. То фрукты, то шашлык из кафе Гурама, а однажды Демьян привез даже ту самую домашнюю колбасу.

Но главным были не угощения, а его упорное, почти фанатичное стремление строить будущее. Он показывал на планшете варианты колясок, сравнивал характеристики, советовался о цвете. Потом мы так же придирчиво выбирали конверт на выписку. Ни единого слова про больницу, про Маевских, про работу. Он выстраивал вокруг меня прочную стену из планов и бытовых мелочей, и я была ему за это бесконечно благодарна.

Но однажды вечером, когда он склонился над планшетом, демонстрируя очередной вариант автолюльки, я не выдержала и тихо спросила:

— Дём, а что там...

Он не поднял глаз, продолжая листать картинки, но его пальцы на секунду замерли.

— Живой. Из комы вышел. — Его голос был ровным, без единой нотки. — Это всё, что тебе нужно знать.

И снова погрузился в обсуждение преимуществ той или иной модели. Больше эта тема не поднималась.

Кроме Демьяна, каждый день, как по часам, приезжали его родители. Ольга Николаевна появлялась с сумками-холодильниками, из которых доставались котлеты, сырники со сметаной и, пару раз, даже наваристый суп в термосе, чтобы я ела «как дома». Олег Андреевич молча ставил на тумбочку коробку дорогих конфет или сок, и его спокойное, твердое присутствие само по себе действовало умиротворяюще. И это при всём том, что кормили тут очень даже хорошо. Но их еда была не про утоление голода, а про любовь, про заботу, про тот самый крепкий тыл, о котором я когда-то могла только мечтать.

Постепенно моё состояние пришло в норму. Тянущие боли ушли, и мой маленький футболист снова активизировался, вовсю пинаясь и переворачиваясь. На очередном осмотре Демидов, водя датчиком УЗИ по моему животу, удовлетворённо хмыкнул:

— Ну вот, совсем другое дело. И малыш-молодец, развернулся головкой вниз, готовится к выходу. Мама у нас стойкая, вот и он берёт пример.

И эти слова стали лучшим подтверждением, что самый трудный период остался позади.