Глава 21

Глава 21

Эйден

Я был на первом курсе, когда у мамы во второй раз диагностировали рак. Жил с глупой иллюзией: раз она уже болела, этого не повторится. Но нет, она снова заболевает. А потом поправляется.

Мы с этим покончили. Навсегда.

Поэтому, когда она снова начинает быстро уставать, когда возвращаются головные боли, оптимистичная часть меня списывает это на простуду. Но это не простуда. И та часть меня, что отвечает за надежду, замолкает.

Я всегда умел обходить стороной всё, что причиняет боль.

«Умеешь всё раскладывать по коробкам», — говорил мне терапевт, когда я был ребёнком.

Но теперь двери, за которыми я запирал тяжёлые воспоминания, громко дребезжат на петлях. Я понимаю, что веду себя как мудак, но не знаю, как остановиться. Это уже мышечная память.

Задняя дверь радиостанции открывается, и рядом появляется Мэгги.

— На улице десять градусов, — дрожит она. — Почему ты сидишь на парковке?

— Я стою, — ворчу я.

Она прищуривается:

— Люси здесь.

Я и так знаю. Именно поэтому торчу в заднем дворе при десяти градусах: потому что не могу спокойно сидеть рядом с ней, удерживая свои аккуратно упакованные коробки на месте.

— Тебе надо зайти, — говорит Мэгги мягче обычного и подталкивает меня плечом. — Не заставляй её ждать.

— Зайду, — отвечаю.

Только я уже заставил её ждать. Во всех смыслах этого слова.

Не могу выбросить из головы ту ночь в баре. Она преследует меня: мои руки на её бёдрах, её пальцы, перебирающие волосы у затылка, пока мы покачиваемся на липком полу; её руки, тянущиеся ко мне с дивана в темноте её гостиной; платье, задравшееся почти неприлично высоко; тот счастливый вздох, когда я натянул ей носки на холодные ноги; как всё её тело размякло рядом с моим во сне, а нос уткнулся в впадину моей шеи.

Диван в её гостиной кривой и тесный, но это была лучшая ночь в моей чёртовой жизни.

«Это всего лишь увлечение. Мы проводим вместе слишком много времени. Пройдёт», — уговариваю себя.

Но это — самая хрупкая ложь, какую я когда-либо придумывал. С тех пор я только и пытаюсь вернуть себе равновесие.

— Чёрт, — выдыхаю я в небо и всё-таки поворачиваюсь к студии, хотя больше всего хочу запрыгнуть в «Бронко⁵⁷» и исчезнуть.

К тому моменту, как я вхожу в кабину, Эйлин по ту сторону стекла поднимает два пальца в предупреждение. Я киваю; она проводит ими по глазам, потом указывает на меня — универсальный жест «Соберись, придурок» сквозь стекло звукозащиты.

Я отвечаю большим пальцем вверх. Если бы мог, я бы действительно собрался.

Люси вертится в кресле напротив. Сегодня у неё свободная коса через плечо — и это кажется почти личным выпадом. Она потягивает тот самый хороший кофе, который я всё время переставляю, а она неизменно находит. И мне снова не хватает воздуха.

— Так он всё же здесь работает, — тихо говорит она, не поднимая глаз. — Я уже начала сомневаться.

— Работаю, — отвечаю, держась за дверной косяк, наблюдая, как она раскладывает ручки и поправляет наушники, но пока не надевает их — обычно ждёт меня.

Что мне делать со всеми этими мелкими сведениями о Люси, когда она уйдёт? Куда денутся эти крошечные штрихи: как она пьёт кофе; как устраивается в кресле; как трёт ухо, когда ей неловко? Когда она вернётся к своей жизни, а я останусь здесь? Потому что она уйдёт — с Оливером или с кем-то ещё, кто идеально подойдёт на роль мужчины её мечты.

Она вздыхает и поворачивается, глядя на меня через плечо. В последний раз я видел её, развалившейся на диване в фланелевых штанах и огромном свитере. Тогда, уходя из её дома, я чувствовал себя стоящим на краю чего-то, и с тех пор каждый час пытаюсь отступить.

— Твой телефон вибрировал, — говорит она.

Я моргаю.

— Что?

— Телефон. Пока ты был снаружи. Он всё гудел.

В этот момент телефон, оставленный у микрофона, загорается уведомлением. Один раз, потом ещё два.

— Ответишь? — спрашивает она.

— Нет, — провожу рукой по волосам.

— Нет?

— Мне не нужно смотреть.

— Почему?

— Потому что я знаю, кто это. — А сейчас мне совсем не хочется разглядывать семнадцать разных фото листьев. Я вдавливаю ладони в грудь, пытаясь убрать тяжесть в середине — будто проглотил слишком острое.

— О, — тихо говорит она и смотрит на меня внимательнее, потом отводит взгляд к коробочке с мятными шоколадками. — Понятно, — добавляет едва слышно.

— Что понятно? — спрашиваю я.

Она кусает губу, отпускает, запрокидывает голову к потолку. Коса соскальзывает с плеча.

— Ты не обязан мне ничего объяснять, — медленно произносит она.

— По поводк?

— Что и кому ты пишешь, — кивает она на телефон. — Кто-то явно пытается до тебя достучаться.

— Да, — соглашаюсь я. — Она умеет быть упрямой.

Что-то в её лице гаснет.

— Ясно, — отвечает она.

Телефон снова вибрирует в подстаканнике, перебивая стук ручек.

Вот почему я так долго слонялся по парковке: в этой тесной комнате рядом с ней я теряю рассудок. Не могу думать ясно, когда Люси рядом.

— Что происходит? — спрашиваю мягко.

— Я просто… — её пальцы играют с пирсингом в ухе, и у меня в горле сжимается, — я переживаю о твоём кредитном рейтинге, — наконец произносит она.

— Мой кредитный...? — выпаливаю я.

— Кредитный рейтинг. Ты должен кому-то деньги? У тебя проблемы с азартными играми?

Кажется, у меня азартная проблема каждый раз, когда она рядом: я снова и снова толкаю все фишки в центр стола, не глядя на карты.

— Я никому не должен, — говорю, теряясь в разговоре. — Ладно, не совсем правда. Я должен Джексону семнадцать баксов, но надеюсь, он забудет. Смотри. — Протягиваю ей телефон.

Она моргает:

— Что?

— Это не коллекторы, не мафия. Посмотри мои сообщения.

— Нет. Не нужно.

Я беру её руку, слегка разворачиваю пальцы и кладу телефон в ладонь.

— Держи. Посмотри.

Она вздыхает, плечи опускаются:

— Ты можешь переписываться с кем угодно. Я… не знаю, почему так отреагировала.

Я моргаю, и понимание поднимается внутри, как воздушный шар. Подобное тянется к подобному, и сейчас мы с Люси одержимы одним и тем же демоном.

— Люси. — Мы уже официально опаздываем в эфир, но я не променяю этот разговор ни на какие печенья Бергер. Сажусь рядом. — Ты ревнуешь?

Она смотрит остро — впервые с тех пор, как я вошёл:

— Нет, — отрезает.

Облегчение ощущается физически: плечи расслабляются, и я чуть не падаю на стол. Мне всё равно, как прошло её свидание с Оливером прошлой ночью, потому что сейчас она рядом и волнуется из-за того, с кем я переписываюсь.

— Ты ревнуешь, — говорю я.

— Я не ревную. Я просто переживаю…

— Из-за моего подпольного игорного наследия. Да, ясно.

Я склоняю голову, встречая её взгляд. Это чувство можно было бы использовать как топливо для генератора и улететь на Луну. Я не одинок в этом. Теперь-то уже можно сказать об этом с уверенностью.

— Хочешь знать, почему я кружил по парковке?

Её губы сжимаются:

— Ты меня избегал.

— Да. — Я киваю. — Я не хотел, чтобы мы успели поговорить до эфира. Не хотел слышать про твоё свидание. Не хотел видеть, как твои глаза загораются от чужого имени, — признаюсь я.

Она резко вдыхает.

— Если ты ревнуешь, то я ревную тоже. И, наверное, даже сильнее.

Её губы слегка приоткрываются от удивления.

Каждый день с тех пор, как я проснулся с её лицом, уткнувшимся в мою грудь, я убеждаю себя, что Люси мне не подходит.

Но мне нравится Люси. Очень.

Моё влечение к ней не исчезло — напротив, оно лишь крепнет.

Телефон снова гудит. Я киваю в его сторону:

— Это мама, — поясняю я. — Родители съездили в национальный парк Акадия, а у папы сейчас настоящая мания на растения. Весь день засыпают меня фотографиями.

Люси всё ещё смотрит прямо в глаза:

— Растения? — уточняет она.

— Да. Он увлёкся садоводством несколько лет назад, потому что… — я сглатываю. — Потому что мама не выносила запах больничного антисептика, а лаванда была единственным, что помогало ей заснуть. Он засадил весь передний двор, сделал клумбы и за домом, приносил ей пучки лаванды и расставлял вазы на каждой плоской поверхности в палате. Ему нужно было куда-то деть свою неугомонную энергию, и сад стал для него спасением.

Выдыхаю.

— Похоже, это уже что-то вроде одержимости, — добавляю я. — Они весь день присылают фото. Смотри.

Она скользит взглядом по экрану, я тянусь и пролистываю ленту.

— Вот это да, — выдыхает она, когда открывается групповой чат с моими родителями. — Ты не шутил.

Я придвигаю стул ближе, подлокотники стукаются друг о друга.

— Да. Сейчас у него грибная фаза, — усмехаюсь я.

— Вижу, — бормочет она, пролистывая снимки.

Здесь, кажется, шестнадцать фотографий грибов, ещё травы и папоротники, макросъёмка сосны с тёмно-зелёными иглами, а вот селфи родителей у ручья. Кадр чуть смещён, палец отца перекрыл верхнюю половину снимка. Но я вижу изгиб маминой улыбки и будто слышу громкий всплеск его смеха.

Люси задерживается на этом фото и подносит телефон ближе к лицу:

— Ты похож на маму, — тихо говорит она. — Такие же глаза.

Я выдыхаю:

— Она гораздо добрее меня.

Я настраиваю аудиоканалы для эфира, стараясь не позволить мыслям вернуться к самому тяжёлому воспоминанию: больничная палата, утопающая в цветах; мама в постели на слишком белых простынях, с лепестками в волосах.

Мне бы хотелось уметь говорить о маме, не чувствуя, как грудь сжимает. Но тревога и паника переплелись с воспоминаниями так тесно, что я до сих пор не научился отделять одно от другого. Слишком давно я не открывал эти двери — и теперь боюсь, что просто не вспомню, как это делается.

Но, может, стоит попробовать? Люси ведь пытается, даже когда ей трудно. Может, смогу и я.

— Это была… праздничная поездка, — говорю я, чувствуя, как сердце бьётся всё быстрее. Слова ложатся неловко: я не привык говорить о таком. — Мы запланировали её во время последнего курса химиотерапии. Врачи сказали, что будет лучше, если у мамы появится что-то, чего можно ждать.

Я вожусь с упрямым шнуром, наполовину спрятанным за монитором, кручу его конец в руках.